Война и капитал

Война и капитал

Чтобы государство превратилось из крайне примитивного в предельно богатое, нужно совсем немного — мир, необременительные налоги и сносное оправление правосудия, все остальное появится в результате естественного хода вещей.

А. Смит{795}

Как заметил внимательный читатель из эпиграфа к данной главе, один из родоначальников современной экономической теории А. Смит, в качестве первого условия процветания государства ставил мир. Не будет мира — все остальные постулаты рыночной экономики теряют смысл, поскольку они становятся физически невыполнимы. Войны разоряют государство, уничтожают накопленные богатства и подрывают основы общественной самоорганизации, требуя жесткой мобилизации экономики и власти.

И. Солоневич в этой связи замечал: русский народ никогда не будет иметь такие свободы и богатства, какие имеют Англия и США, потому что безопасность последних гарантированна океанами и проливами{796}. Эту зависимость подтверждал и С. Витте, по словам которого: «Причины нашей бедности капиталами исторические. Русское государство развивалось и крепло в непрестанной борьбе. Покончив с восточными и южными кочевниками и пришельцами, Россия должна была отражать наседающих с запада соседей — своих учителей, с завистью и беспокойством следивших за ее необыкновенным политическим ростом. Строительство страны поглощало все усилия, сюда неслись все жертвы народа — было не до экономического устройства»{797}.

Тяжесть этого строительства обуславливалась, прежде всего, тем, что Россия находилась на границе с одной стороны кочевых народов Востока, совершавших непрерывные набеги на русские земли, а с другой — более развитых стран Запада, пытавшихся поставить Россию в зависимое от себя положение. Отношение Запада к России определялось, по словам Р. Фадеева, тем, что «мы все-таки чужие в Европе, она признает и будет признавать наши права настолько лишь, насколько мы действительно сильны»{798}.[68]

В результате Россия была вынуждена постоянно содержать огромную армию. Уже Р. Чанселлор, первый англичанин, прибывший в Россию, в 1553 г. потрясенно писал, что царь держит на границе с Лифляндией 40 000 человек, с Литвой — 60 000 человек, а кроме этого, ногаев и крымских татар сдерживают еще 60 000 человек{799}. Всего, по словам Р. Чанселлора, российская постоянная армия состояла из 200 тыс. всадников (т.е. более 2% населения страны) и еще 300 тыс. рабочих артиллеристов.

Для того чтобы представлять себе, для чего нужна была такая огромная армия, достаточно привести пример крымских татар, которые совершали набеги вплоть до конца XVII в. В XVI веке в среднем на один мирный год приходилось два военных. Главной целью этих набегов был захват русских крестьян, которых продавали рабство по всей Азии и Европе. По подсчётам А. Фишера, количество угнанных крымскими татарами в рабство людей из русских земель составило на протяжении XIV–XVII веков около 3 млн. человек{800}, или около 10 тыс. ежегодно, при всем населении России того времени менее 10 млн. чел. Неудивительно, что в начале века XVII персидский шах Аббас, принимая русских послов, выражал искреннее удивление тем, что в государстве Российском еще оставались люди.

Из-за набегов крымских татар лучшие в агроклиматическом плане земли России на протяжении веков оставались полупустынными. Не случайно эти огромные пространства, по площади сопоставимые с территорией Франции, получили название «Дикого поля». Они охватывали большую часть современной Украины, а в России доходили до Белгорода, Тулы, Орла, Воронежа. Мало того, из-за крымских татар Черное море вплоть до Екатерины II оставалось для русских практически недоступным для торговли.

Но татары были не единственным кочевым народом. Например, казанский губернатор А. Волынский в своём донесении в Сенат в 1719 г. сообщал: «От Саратова до Астрахани, между городов по двести и по триста верст жила никакого нет, того ради, как купецким людям, так и прочим проезжим и рыбным ловцам от калмыков и от кубанцев чинится великое разорение и работных людей берут в плен»{801}. Войны с кочевниками длились столетиями и требовали огромных затрат, как людских, так и материальных.

Подавление кочевников к XIX в. не снизило остроты проблемы, а лишь породило новые. «Положение России в Средней Азии, — отмечал князь Горчаков в 1864 г., — одинаково с положением всех образованных государств, которые приходят в соприкосновение с народами полудикими… Оно начинает, прежде всего, с обуздания набегов и грабительств»{802}. Страны Средней Азии, в том числе Бухара, в середине XIX в. были центрами работорговли. Близость заселенной земледельцами России превращало ее в поле охоты на рабов. Пример обращения с рабами приводил русский офицер Е. Мейендорф: «участь рабов в Бухаре внушает ужас… я видел одного раба, которому его хозяин отрезал уши, проткнул руки гвоздями, облил его кипящим маслом и вырезал кожу на спине, чтобы заставить его признаться, каким путем бежал его товарищ»{803}. Завоевав Кокандское ханство, Россия прекратила набеги и запретила работорговлю{804}.

В том же XIX веке Россия была вынуждена вести изнурительные и кровопролитные кавказские войны. На причину особого характера подобных войн указывал еще К. Клаузевиц: «Дух народа, отражающийся в войсках (энтузиазм, фанатизм, вера, убеждения), ярче всего проявляется в горной местности, где каждый предоставлен самому себе вплоть до единичного солдата. Уже по одной этой причине горы являются наиболее выгодной ареной борьбы для народного ополчения»{805}.

Кавказская война началась в 1804 г., когда «русские войска впервые ответили набегом на чеченский набег. Не ответить на набеги горцев, — отмечает историк А. Буровский, — российская армия не могла, потому что никогда и ни одно государство не могло и не может допустить, чтобы его подданных грабили и превращали в рабов»{806}. Земли Предкавказья — одного из лучших агроклиматических районов России из-за набегов оставались дикими и неосвоенными. Исследователи почти единодушны во мнении, что «кавказская война выросла из набеговой системы»{807}. Истоки причин этих набегов слышны в стихах М. Лермонтова: «Бесплодного Кавказа племена Питаются разбоем и обманом…»{808}.

За время войны Россией были использованы различные стратегии: ответных набегов, силового сдерживания, создания специальных военизированных казачьих поселений вдоль границы с горцами, голодной блокады, беспощадного завоевания, убеждения («русские офицеры долгое время были искренне убеждены: горцев можно убедить не набегать… И Николай I, и его царедворцы, и вообще многие образованные русские люди были убеждены: стоит рассказать диким людям о цивилизации и они встанут на сторону цивилизаторов»{809}. Русские офицеры считали набеговую систему отчасти «дитятей бедности», отчасти следствием дикости и варварства[69]. Но полумеры не помогали. В данном случае русские столкнулись с народом среди, которого, по словам А. Буровского, на протяжении веков и поколений «необходимость участвовать в вечной борьбе всех против всех отсеивала в жизнь людей невероятно агрессивных, крайне жестоких, очень равнодушных и к собственным страданиям, и к страданиям других людей»{810}.

Вынужденная вести бесконечные войны на Востоке и отбиваться от непрерывной агрессии с Запада, Россия одновременно настойчиво боролась за возвращение к морю. И здесь действовал объективный закон, который в свое время послужил объединению феодальной Европы в единые государства: «Не имеет значения, правы мы или нет, здесь проходит дорога». И эта дорога к морю, прежде всего, Балтийскому, была для России блокирована совместными усилиями Польши, Швеции, Ливонского ордена и т.п. И Россия просто вынуждена была воевать по этой причине. В. Потто отмечал, что русский народ «по историческому закону, о котором говорит основатель научной географии Риттер, естественно и неизбежно, хотя бы бессознательно, инстинктивно, должен был стремиться “к мировому морю”, вообще на простор сношений с другими народами»{811}. К. Маркс в этой связи отмечал, что «ни одна великая нация никогда не жила и не могла прожить в таком отдалении от моря, в каком вначале находилась империя Петра Великого»{812}.

Примером, наглядно демонстрирующим жизненную важность дороги и моря для развития и существования страны, может быть поражение Ивана Грозного в войне с Ливонией и Польшей, которое отрезало Россию от балтийских портов (Нарвской пристани) и европейского рынка (сухопутный путь через Польшу). Это привело к резкому падению внешней торговли в 3–5 раз, а в некоторых случаях до 20 раз. И это несмотря на то, что во времена И. Грозного был основан новый порт для внешних сношений — Архангельск. Вот, например, данные, которые приводил по отдельным позициям Дж. Флетчер в 1589 г. 

Экспорт во времена Ивана Грозного{813}

(В начале правления … В конце правления)

Воск, пудов … 50 000 … 10 000

Кожи, шт. … 100 000 … 30 000

Сало, пудов … 100 000 … 30 000

Лен и пенька, судов … 100 … 5

Еще большее значение для России имели незамерзающие порты Черного моря, что выразилось, по словам А. Вандама, в «никогда не ослабевавшем в народных массах инстинктивном стремлении “к солнцу и теплой воде”, а последнее в свою очередь совершенно ясно определило положение русского государства на театре борьбы за жизнь»{814}. Для завоевания выхода в Черное море Россия вела бесконечные войны с причерноморскими полудикими племенами, наследниками татаро-монгольских орд и наконец, с Турцией. «До первой турецкой войны, по выражению Екатерины II, ни одной русской лодки не было на Черном море; договор 1774 г. открыл русским купеческим кораблям свободное плавание по тому морю, и оборот русской черноморской торговли, в 1776 г. не достигавший 400 р., к 1796 г. возрос почти до 2 млн»{815}, а меньше, чем через сто лет, достигнет уже сотен миллионов рублей. Через черноморские порты будет вывозиться почти весь экспортный хлеб России, давший ей шанс на выживание и развитие со второй половины XIX в.

Непрерывные войны привели к тому, что даже в мирное время Россия была вынуждена содержать регулярную армию громадной численности 1–2% населения, расходы на ее содержание вплоть до начала XIX в. составляли почти половину государственного бюджета России. 

Расходы на армию и флот, в % от расходов государственного бюджета{816}

Военные расходы ложились тяжким бременем на экономику не только России, но и всех стран Европы, отмечал С. Витте: «Повторяющиеся беспрерывно из года в год жертвы, налагаемые милитаризмом на народное хозяйство европейских государств, подобно хронической болезни, медленно подтачивают экономическую жизнь современных государственных организмов Европы, не позволяют свободно развиваться их производительным силам… Необычайно быстрое развитие народного богатства в Северо-Американских Соединенных Штатах, между прочим, обуславливается отсутствием здесь сильной постоянной армии: Северная Америка содержит в мирное время войска всего около 25 000 человек»{817}.

Но военные расходы были лишь частью той ноши, которую несла Россия. Едва ли не больших затрат требовали освоение и цивилизация присоединенных территорий. Как замечал в этой связи В. Мещерский, Россия «расширялась путём своих завоеваний, а народ в своей роли чернорабочего плательщика всё нищал и хирел, ибо на него налагала политика новой no-Петровской России всё бремя и ведения войн, и расходов на завоевание и содержание новых земельных приобретений». В итоге В. Мещерский приходил к печальному парадоксу: «Создалась в размерах полмира громадная Россия, до сего времени оплачивающая все свои приобретённые владения, под именем окраин, выколачиванием последних грошей с русского центра, то есть с русского народа, так как по среднему расчёту оказывается, что всякое земельное приобретение Россиею за эти двести лет представляет увеличение дохода на 3 рубля, а увеличение расходов для центральной России на 30 рублей»{818}. Однако именно эти завоевания обеспечили выход к морям, освоение плодородных земель, безопасность торговли и в конечном итоге выживание России.

Необходимость ведения почти непрерывных войн требовала жесткой мобилизации, что наложило отпечаток на весь общественно-политический строй России: Новгородское вече существовало в России тогда, когда Америка еще не была даже открыта, и возникло почти за 4 века до появления первых признаков парламента в Британии. Но почему же в России восторжествовала монархия? Потому, отвечал генерал Н. Головин, что «в каждом сильном народе в периоды, когда он вступает в борьбу со своими соседями, развиваются внутренние процессы, ведущие его к сильной центральной власти. Так, Римская республика во время войны объявила диктатуру; так, Московская Русь, боровшаяся за свержение татарского ига, рождает самодержавие русского царя…»{819}

«Великих результатов нельзя достичь, — отмечал А. Кюстин в своей книге о России 1839 г., — не пойдя на жертвы; единоначалие, могущество, власть, военная мощь — здесь все это покупается ценою свободы»{820}. «Повсюду царил унылый порядок казармы или военного лагеря; обстановка напоминала армейскую…, продолжал А. де Кюстин, — В России все подчинено военной дисциплине… Российская империя — это лагерная дисциплина вместо государственного устройства, это осадное положение, возведенное в ранг нормального состояния общества». «Русский человек думает и живет как солдат…»[70].{821}

Для того чтобы более наглядно представлять, какое разорение наносили непосредственно сами войны, стоит привести пример наиболее крупных из них хотя бы за XIX и начало XX столетий. При этом стоит помнить, что поскольку накопление капитала в России шло медленнее, чем в странах Запада, сходные военные потери обходились ей пропорционально дороже. Так же как северная природа дольше восстанавливается после бедствий по сравнению с южной.

Война 1806–1814 гг.

Победоносная война с Наполеоном закончилась полным расстройством российских финансов: Денежная эмиссия, за счет которой покрывалась большая часть военных расходов, привела к трехкратному обвалу курса серебряного рубля с 1806 по 1814 гг. с 67,5 до 20 коп.{822} Только за 1812–1815 гг. было выпущено бумажных денег почти на 245 млн. руб.; кроме этого, в 1810 и 1812 гг. было произведено повышение и введение новых налогов; были в 2–4 раза урезаны реальные (в серебре) бюджеты всех невоенных ведомств[71].{823}

Совокупный государственный долг к концу правления Александра I, по отношению к 1806 г., вырастет почти в 4 раза и достигнет 1,345 млрд. рублей[72], в то же время государственный доход (бюджета) в начале 1820-х гг. составлял всего порядка 400 млн. руб.{824} Нормализация денежного обращения займет более 20 лет и наступит только в 1843 г. с реформами Канкрина и введением серебряного рубля.

Крымская война 18531856 гг.

Крымская война была вызвана борьбой за «османское наследство» катящейся к распаду Турции, по словам Николая I, «больного человека Европы»{825}, между ведущими европейскими державами. Развал Турции мог привести к тому, что ключи от Босфора и Дарданелл окажутся в английских или французских руках. Но именно через эти проливы прирастала экономическая мощь России: через них шел основной экспорт российского зерна. Указывая на значение проливов для России, Э. Диллон, корреспондент Contemporary Review, писал: «Иностранцам даже трудно понять бедствие России, вызванное прекращением ее вывоза. Хороший урожай, вывоз зерна поддерживают платежеспособность России. Вывоз земледельческих продуктов — источник не только русского благосостояния, но и ее культурного развития…»{826}

Упреждение конкурентов становилось для России вопросом жизни и смерти. Ситуация вокруг Турции постепенно нагнеталась обострением торговых противоречий между растущей и проводящей протекционистскую политику Россией и Англией. Непосредственным поводом к войне (Casus belli) стал религиозный спор с Францией, отстаивающей свою главенствующую европейскую роль. В этом споре славянофилы, по словам Ф. Достоевского, нашли «вызов, сделанный России, не принять которого не позволяли честь и достоинство». С практической стороны победа Франции в этом споре означала усиление ее влияния в Турции, чего Россия допустить не могла.

В результате Крымской войны государственный долг России вырос в три раза, Колоссальный рост госдолга привёл к тому, что даже спустя три года после войны выплаты по нему составляли порядка 20% доходов госбюджета и практически не снижались до 1880-х годов{827}. За время войны было выпущено дополнительно кредитных билетов на сумму 424 млн. руб., что более чем вдвое (до 734 млн. руб.) увеличило их объем{828}. Уже в 1854 г. был прекращен свободный размен бумажных денег на золото, серебряное покрытие кредитных билетов упало в два с лишним раза с 45,1% в 1853 г. до 19,2% в 1858 г. В результате их обмен на серебро был прекращен. Побороть инфляцию поднятую войной удастся только к 1870 г., а полноценный металлический стандарт так и не восстановится до следующей войны. Война, в связи с блокированием внешней торговли, привела к глубокому экономическому кризису ставшего причиной падения производства и разорения многих не только сельских, но и промышленных хозяйств России.

Русско-турецкая война 187778 гг.

Поводом к войне стало жестокое, граничащее с геноцидом, подавление турецкими войсками восстания в Болгарии, что вызвало протест в европейских странах, и особенно в России, считавшей себя покровительницей славян. Война началась сразу после того, как Турция отклонила Лондонский протокол, подписанный всеми великими державами Европы, предусматривающий демобилизацию турецкой армии и начало реформ в балканских провинциях.

Накануне русско-турецкой войны министр финансов России М. Рейтерн категорически высказался против нее, в своей записке на имя Государя он показал, что война сразу перечеркнет результаты 20-ти лет реформ. Когда война все же началась, М. Рейтерн подаст прошения об отставке{829}.

Войну с Турцией поддержали славянофилы, один из лидеров которых Н. Данилевский еще в 1871 г. писал: 1. «Недавний горький опыт показал, где ахиллесова пята России <…> Овладения морскими берегами или одним даже Крымом было бы достаточно, чтобы нанести России существенный вред, парализующий ее силы. Обладание Константинополем и проливами устраняет эту опасность…» 2. «Приобретение Константинополя доставило бы <…> выгоду тем, что сконцентрировало бы «две с половиной тысячи верст пограничной линии вдоль побережий Черного и Азовского морей в одну точку». 3. Дало бы свободу прохода через черноморские проливы русского флота». 4. И наконец Константинополь — «Царьград должен быть не столицею России, а Всеславянского союза»{830}. К войне с турками, активно в многочисленных статьях призывал и Ф. Достоевский, утверждая, что «такой высокий организм, как Россия, должен сиять и огромным духовным значением», которое должно привести к «воссоединению славянского мира»{831}. За войну, но уже с прагматичной точки зрения, выступали и западники, такие, например, как Н. Тургенев: «России для широкого развития будущей цивилизации нужно больше пространств, выходящих к морю». Эти завоевания «могли бы обогатить Россию и открыть русскому народу новые важные средства прогресса… эти завоевания станут победами цивилизации над варварством»{832}.

Против войны выступили многие общественные деятели. Например, известный журналист В. Полетика писал: «Мы предпочли донкихотствовать на последние гроши русского мужика. Сами лишенные всяческих признаков гражданской свободы, мы не уставали лить русскую кровь за освобождение других; сами погрязшие в расколах и безверии, разорялись для водружения креста на Софийском храме»{833}. По мнению финансиста В. Кокорева: «Историк России будет удивлен тем, что мы растеряли свою финансовую силу на самое, так сказать, ничтожное дело, отправляясь в течение XIXстолетия, по два раза в каждое царствование, воевать с какими-то турками, как будто эти турки могли прийти к нам в виде наполеоновского нашествия. Покойное и правильное развитие русской силы, в смысле экономическом и финансовом, без всяких походов под турку, говоря солдатским языком, порождавших на театре войны человекоубийство, а дома обеднение в денежных средствах, произвели бы гораздо больше давления на Порту, чем напряженные военные действия»{834}.

О. Бисмарк утверждал, что «[сырая непереваренная масса Россия] — слишком тяжеловесна, чтобы легко отзываться на каждое проявление политического инстинкта. Продолжали освобождать, — и с румынами, сербами и болгарами повторялось то же, что и с греками… Если в Петербурге хотят сделать практический вывод из всех испытанных до сих пор неудач, то было бы естественно ограничиться менее фантастическими успехами, которые можно достичь мощью полков и пушек… Освобожденные народы не благодарны, а требовательны, и я думаю, что в нынешних условиях более правильным будет в восточных вопросах руководствоваться соображениями более технического, нежели фантастического свойства»{835}.

По мнению Е. Тарле: «Крымская война, русско-турецкая война 1877–1878 годов и балканская политика России 1908–1914 годов — единая цепь актов, ни малейшего смысла не имевших с точки зрения экономических или иных повелительных интересов русского народа». М. Покровский считал, что русско-турецкая война была растратой «средств и сил, для народного хозяйства совершенно бесплодной и вредной»{836}. Скобелев утверждал, что Россия — единственная страна в мире, позволяющая себе роскошь воевать из чувства сострадания{837}. Кн. П. Вяземский отмечал: «Русская кровь у нас на заднем плане, а впереди — славянолюбие. Религиозная война хуже всякой войны и есть аномалия, анахронизм в настоящее время»{838}.

Война обошлась России в 1 млрд. руб., что почти в 1,5 раза превысило доходы госбюджета 1880 г. Кроме этого, согласно Сан-Стефанскому договору, помимо чисто военных расходов Россия понесла еще 400 млн. руб. «убытков, причиненных южному побережью государства, отпускной торговле, промышленности и железным дорогам»{839}. «Биржевые ведомости» уже в конце 1877 г. в этой связи писали: «Неужели несчастия, переживаемые теперь Россией, недостаточны для того, чтобы выбить дурь из головы наших заскорузлых панславянистов… вы (панславянисты) должны помнить, что камни, Вами бросаемые, приходится вытаскивать всеми народными силами, добывать ценою кровавых жертв и народного истощения»{840}.

За время войны 1877–1878 гг. денежная масса увеличилось в 1,7 раза, металлическое обеспечение бумажных денег уменьшилось с 28,8 до 12,4%. Нормализация денежного обращения в России наступит только через 20 лет, благодаря внешним займам и «голодному экспорту», — в 1897 г. введением золотого рубля{841}.

Эпоха империалистических войн

С приближением к XX веку индустриальное развитие России приведет ее в новую эпоху, в которой уже давно находились развитые страны мира, — в эпоху империалистических войн. О приближении этой эпохе еще в 1839 г. провидчески писал А. де Кюстин: «Я… предвижу серьезные политические следствия, какие может иметь для Европы желание русского народа перестать зависеть от промышленности других стран».{842}

До этого Россию от участи колонии Запада защищали суровый климат и необъятные пространства надежнее, чем Атлантический океан индейскую Америку. О. Бисмарк, предупреждая от войны с Россией, говорил: «Это неразрушимое государство русской нации, сильное своим климатом, своими пространствами и ограниченностью потребностей…». Кроме этого, русские достаточно быстро перенимали опыт европейцев, имеющийся разрыв между ними не позволял получить абсолютного превосходства. Период начала колониальной экспансии в Европе, в России вызвал реформы Петра I: «Петр <…> понял, что народ, отставший в цивилизации, технике и в культуре знания и сознания, будет завоеван и порабощен», — отмечал по этому поводу И. Ильин{843}.

Поэтому, несмотря на то, что Россия была слаба и отстала, война против нее с одной стороны была слишком затратной, а с другой не могла принести ощутимой выгоды. Эксплуатация России и без того осуществлялась экономическим путем. Так, в период индустриализации Германии «экспорт из России в Пруссию возрос с 1861 по 1875 гг. в 5 раз, из Германии в Россию поступало 2/5 всего русского импорта. До 1884 г. 4/5 всех русских займов находилось в руках немцев. Германии до 90-х гг. XIX в. принадлежало до 60–65% ввоза в Россию чугунных отливок, до 50% — железа, 50% — инструментов, до 70% — сельскохозяйственных машин и т.п. Германия снабжала русское железнодорожное и промышленное строительство капиталом, реализуя и размещая на своих биржах облигации русских железнодорожных обществ, акции промышленных компаний, организовывала в России акционерные общества. Облигации первых русских частных железных дорог были почти полностью реализованы на берлинском рынке. Первые русские акционерные коммерческие банки в значительной своей части были основаны при поддержке немецких банков». Исходя из этих фактов, Н. Обухов приходит к выводу, что «на Россию в Германии смотрели как на ближайшую, наиболее удобную полуколонию, на источник сырья, продовольствия, сбыта промышленной продукции»{844}.

Западные наблюдатели высказывались гораздо жестче. Так, например, Э. Диллон называл немецкую экономическую политику «германском игом», превратившим Россию в «германскую колонию»{845}. По словам Дж. Спарго: «Хладнокровная, безжалостная манера, с которой Германия осаждала Россию со всех сторон, как в Азии, так и в Европе, систематические усилия по ослаблению своей жертвы, его экономическая эксплуатация вызывает в памяти удушение Лаокоона и его сыновей»{846}.

Основные противоречия между Россией и Германией касались экспорта русского хлеба[73]. Генерал А. Игнатьев, характеризуя сложившуюся обстановку, писал: «Российская империя Николая I и Александра II систематически онемечивалась, и немцы имели основания смотреть на нашу страну как на собственный “хинтерланд”, выжимая из нас все с большей и большей наглостью необходимые для себя материальные ресурсы. Навязанный России и вечно возобновлявшийся хлебный договор, кормивший немцев дешевым русским хлебом, как нельзя лучше характеризовал надетое на царскую Россию германское ярмо»{847}.

Экономическое противостояние России и Германии началось с 1877 г., когда Россия для покрытия военных расходов на войну с Турцией стала брать пошлины золотом, что сразу повысило их почти на треть. В 1879 г. германский рейхстаг также пошел на повышение таможенных ставок, почти закрыв германский рынок для иностранной конкуренции во всех главных отраслях промышленности. Правда, эта мера была направлена не столько против России, сколько против Англии, с которой Германия вступала в непримиримую экономическую борьбу.

Обострение отношений началось в 1880-х гг., в результате последовательного повышения Россией таможенных тарифов. Доля Германии в русском импорте постепенно снизилась с 46% в 1877 г. до 27%. В ответ в 1886 г. О. Бисмарк, под предлогом недовольства конверсиями И. Вышнеградского, начал компанию против русских ценных бумаг, что привело к их уходу из Германии, и России пришлось искать новые финансовые рынки. Пик российской протекционистской политики пришелся на 1891 г., когда был введен Общий таможенный тариф, который еще более повысил цены на индустриальные товары, являющиеся основным предметом ввоза из Германии{848}. О. Бисмарк ответил установлением высоких ввозных пошлин на хлеб и другую сельхозпродукцию. «Пошлины эти, — по словам С. Витте, — были направлены главным образом против России»{849}.

Вместе с тем время О. Бисмарка подходило к концу. Период внутреннего созревания германской промышленности заканчивался, и экономика ставила Германию перед выбором, о котором писал новый канцлер Л. Каприви: «перед Германией стоит дилеммалибо экспортировать товары, либо избавляться от лишних подданных»{850}. Первым шагом на этом пути стал отход Германии от протекционизма, который выразился в заключении в 1892 г. конвенционных договоров, которые привели к созданию некого прообраза среднеевропейского таможенного союза. Поскольку Россия не имела конвенционального договора с Германией, предметы ее ввоза оказались обложены значительно выше, чем однородные из Соединенных Штатов и южно-американских государств: хлеб — на 30%, лес — на 33% и т.д. Доля поставок хлеба из России в хлебном импорте Германии упала в 1891–1893 гг. с 54,5 до 13,9%. Россия ответила установлением двойного таможенного тарифа в 1893 г., предоставив режим наибольшего благоприятствования для стран, пошедших на подписание конвенциональных договоров с Россией (Великобритания, Франция, Голландия, Бельгия, Скандинавские государства и др.) и оставила обычные для стран отказавших России в этом{851}.

В ответ Германия, по словам С. Витте, перешла к «открытой таможенной войне с Россией, увеличив на 50% пошлину с российских товаров. Русское правительство ответило на это увеличением со своей стороны на 50% пошлин с товаров германского ввоза…»{852}. Разгоравшийся конфликт, прекратил Вильгельм II, который в начале 1894 г. заявил: «Я не желаю быть втянутым в войну с Россией из-за сотни глупых юнкеров». Под давлением кайзера рейхстаг проголосовал за торговый договор с Россией сроком на 10 лет{853}. После этого Россия быстро урегулировала отношения с другими странами.

А с 1895 г. Вильгельм II начал обрабатывать Николая II в новом направлении. Он предложил кузену взять на себя роль защитника Европы от «желтой опасности» — азиатских орд, которые, по мнению кайзера, несли с собой угрозу миру и безопасности… Он писал: «Я, конечно же, сделаю все, что в моих силах, чтобы в Европе было тихо; я буду охранять Россию с тыла, дабы никто не помешал Вашим действиям на Дальнем Востоке»{854}. События подтолкнуло совместное выступление в 1895 г. России, Германии и Франции против колониального продвижения Японии в Китае. В результате обострения отношений с Японией в 1897 г. русский военный флот был вынужден покинуть порт Нанкин, куда он приходил на зимовку, поскольку порт Владивостока зимой замерзал, и искать новый. Россия нашла его у Китая, взяв в аренду на 25 лет военный порт Порт-Артур и прилежащий торговый порт.

Россия оказалась в Китае не первой и не последней, в 1842 г. Англия уже захватила Гонконг и прилежащие провинции; Португалия еще в XVI в. — Макао, с 1887 г. «постоянная оккупация и управление»; Германия в 1897 г. взяла в аренду на 99 лет Циндао; США в 1898 г. захватили Филиппины, Франция — Гуанчжоувань в 1898 г.

Дальнейшее обострение отношений с Японией началось с оккупации русскими войсками Маньчжурии и Ляодунского полуострова, на которые претендовала Япония. Россия, оккупируя эти территории, стремилась обеспечить гарантированный круглогодичный подход к вновь обретенным незамерзающим портам по строящейся к ним железной дороге. Одновременно Петербург стремился предупредить усиление позиций Японии на континенте; обозначение Россией своего присутствия в Корее служило именно последней цели. Однако появление русских в Корее и окончание строительства железной дороги к Порт-Артуру в 1903 г. стали рубиконом для Японии, которая рассматривала Корею и Маньчжурию как неотъемлемые объекты своей собственной колониальной экспансии[74].

В активизации деятельности России в Китае и Корее очевидно далеко не последнюю роль сыграл Вильгельм II. Как вспоминал Великий князь Александр Михайлович: «В дипломатическом мире не было секретом, что государь император дал свое согласие на ряд авантюр на Дальнем Востоке, потому что слушался вероломных советов Вильгельма II. Ни у кого также не вызвало сомнений, что если Россия будет продолжать настаивать на своих притязаниях на Маньчжурию, то война между Россией и Японией неизбежна»{855}. Поощряя активность России на Дальнем Востоке, Вильгельм II особо не скрывал своих конечных целей: «Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она обращала меньше внимания на Европу и Ближний Восток». Иначе, по словам кайзера, «вся Европа должна будет объединиться, и объединиться в Соединенные Штаты Европы под предводительством Германии для защиты своих священных достояний».

Русско-японская 19041905 гг.

Против провоцирования угрозы войны с Японией — оккупации Маньчжурии, резко выступил С. Витте, в знак протеста он даже подал прошение об отставке. В обоснование своего протеста С. Витте приводил следующий довод: «Черноморский берег представляет собой такие природные богатства, которым нет сравнения в Европе. В наших руках это все в запустении. Если бы это было в руках иностранцев, то уже давно местность эта давала бы большие доходы… Но куда там! Для этого нужны капиталы, нам же назначение капиталов — война. Мы не можем просидеть и 25 лет без войны, все народные сбережения идут в жертву войнам. Мы оставляем в запустении богатейшие края, завоеванные нашими предками, в душе все стремимся к новым и новым завоеваниям оружием и хитростью. О каком благосостоянии можно при таком состоянии вещей говорить!» С. Витте приходил к выводу, что «у нас в России в высших сферах существует страсть к завоеваниям или, вернее, к захватам того, что, по мнению правительства, плохо лежит»{856}. Однако настойчивые призывы Витте, министров финансов и иностранных дел к царю вывести войска из Китая и Маньчжурии не привели к успеху.

После начала русско-японской войны Вильгельм II снова поднял тему «желтой опасности», которая несет «величайшую угрозу христианству и европейской цивилизации», «если русские будут продолжать отступление, желтая раса через двадцать лет овладеет Москвой и Позеном»{857}. На активность германского кайзера, по мнению С. Витте, оказывал влияние тот факт, что «в 1904 г. истекал срок торгового договора между Россией и Германией. В преддверии этого рейхстаг принимает новый таможенный тариф, значительно повышающий таможенные пошлины, в особенности на сырье, по сравнению с и без того весьма высоким тарифом 1894 г. Предлагая этот тариф России, Вильгельм прозрачно намекал на обеспечение сохранности западных границ России во время войны России с Японией»{858}.

«Новый тариф был крайне невыгоден для России, — отмечал С. Витте, — но Вильгельм правильно рассчитал удар, кроме того, России, обескровленной войной, нужны были новые займы, которые она рассчитывала найти, в том числе, в Германии»{859}.[75] В результате подписания нового торгового договора с 1904 по 1913 гг. экспорт из России в Германию вырос с 235 до 453 млн. рублей, а импорт — с 228 до 652 млн. Доля Германии в российском импорте возросла в среднем с 24% в 1904–1906 гг. до 36% в 1911–1913 гг.{860}, при этом доля Германии в экспорте из России почти не изменилась.

Однако настоящие потери ожидали Россию на Востоке: русско-японская война поставила экономику страны на грань банкротства. Прямые затраты на войну по подсчетам министра финансов В. Коковцева составили 2,3 млрд. руб. золотом, а с учетом и косвенных потерь народное хозяйство России недосчиталось уже 4–5 млрд. руб.{861}, что составляло почти 2 дохода госбюджета 1905 г. Денежная масса в 1905 г. по отношению к 1904 г. выросла на 60%, а рост оптовых цен составил почти 40%, что стало одной из искр, воспламенивших Первую русскую революцию.

Самодержавие и Россию от полного банкротства спасли французские кредиты. По словам С. Витте, по итогам войны «Кредитный рейтинг России упал так низко, что никто не хотел давать ей кредитов… Франция же была готова даже заплатить контрибуцию, которую могла потребовать Япония с России в обмен на мир»{862}. Франция смотрела сквозь пальцы и на различные финансовые махинации, сопровождавшие получение Россией частных французских займов. Кредитами Франция «покупала себе союзника» в войне с Германией, которую считала неизбежной. Во французском меморандуме говорилось: «Считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости»{863}.

Первая мировая

В 1914 г. истекал срок российско-германского торгового договора 1904 г. Накануне съезд российских экспортеров, состоявшийся в Киеве, обратился к правительству: «Россия должна освободить себя от экономической зависимости от Германии, которая унижает ее как великую державу»[76]. Предлагалось ввести тарифы для компенсации привилегий германским трестам, развивать торговлю с другими государствами — с которыми выгода будет обоюдной… А министр финансов П. Барк приходил к заключению, что «именно за счет своей торговли с Россией Германия смогла создать свои пушки, построить свои цеппелины и дредноуты! Наши рынки должны быть для Германии закрыты»{864}.

Русские промышленники требовали отмены российско-германского торгового договора для того, что бы иметь возможность «путем развития индустрии создать внутренний рынок» для отечественной промышленности{865}. «Необходимо дать возможность развернуть дремлющие силы. Хочется теперь верить, что наше отечество без потрясений, закономерным путем совершит мирную революцию, благодаря которой станет легче жить, и мы избавимся от иноземной экономической кабалы», — призывал начальник канцелярии министерства императорского двора В. Кривенко{866}. В июле 1914 г. в Докладной записке Совета Съезда Промышленности и Торговли указывалось, что: «задержка в принятии мер к твердой охране таможенного тарифа и развития внутреннего производства уже оказали неблагоприятное влияние на торговый баланс и на финансы государства. Атак как в дальнейшем потребление продуктов промышленности будет неизбежно возрастать, то теперь, как и тогда, “следует принять все меры к развитию производительных сил, не останавливаясь ни перед какими затруднениями и неудобствами”»{867}. Военный министр России В. Сухомлинов утверждал, что противоречия между немцами и русскими находятся только в области торговли: «Между Германией и Россией стоял… стеной русско-германский торговый договор…»{868}

Против отказа от продления торгового договора выступали государственники, которые, от либерала С. Витте до правого консерватора П. Дурново, в один голос предупреждали, что отказ неизбежно приведет к русско-германской войне{869}. По их мнению, торговый договор с Германией мог быть урегулирован без ущерба «для наших государственных интересов». В случае же войны, по словам П. Дурново, «в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая силою вещей перекинется и в страну-победительницу»{870}. С. Витте еще во время подписания портсмутского мира 1905 г. предсказывал: «следующая война для России — ее политическая катастрофа»{871}. П. Столыпин в 1911 г. утверждал: «нам нужен мир: война в ближайшие годы, особенно по непонятному для народа поводу, будет гибельна для России и династии»{872}. Но у российских деловых элит не оставалось выбора, и вопрос здесь стоял не столько в угрозе превращения России в немецкую колонию, сколько в растущем внутреннем напряжении, которое оставляло только две альтернативы либо война, либо революция: стремительно растущие производительные силы требовали рынков сбыта, и первым на очереди стоял возврат собственного рынка. Развитие России уперлось в формулу Дж. Оруэлла: «Безработица страшнее войны»{873}. И шлагбаум таможенных пошлин на пути немецких товаров был опущен.

Что такое безработица, российские предприниматели узнали на примере революции 1905 г., описывая которую Н. Рубакин в 1912 г. отмечал: «самый ужас пролетарского существования особенно ярко иллюстрируется, несомненно, той безработицей, при которой человек работоспособный, бодрый, крепкий и сильный оказывается и чувствует себя ненужным никому и ничему и словно теряет свое право на существование»{874}. Свой ужас во время революции рабочие дали ощутить и промышленникам…

Те же силы растущего внутреннего напряжения в еще гораздо большей степени толкали к войне и Германию. А. Гитлер совершенно четко определял причины Первой мировой: «В Германии перед войной самым широким образом была распространена вера в то, что именно через торговую и колониальную политику удастся открыть Германии путь во все страны мира или даже просто завоевать весь мир…» Но в 1914 г. в России теория «мирного экономического проникновения» потерпела поражение, и для Германии оставался только один выход — «приобрести новые земли на Востоке Европы, люди знали, что этого нельзя сделать без борьбы»{875}.

Конечно, Россия была всего лишь одним из препятствий на пути растущего германского могущества, но отказ России от продолжения торгового договора, очевидно, стал последней каплей, переполнившей «кипящий котел». Европейская война, о которой говорили и к которой готовились, с самого момента появления объединенной Германии все ведущие европейские державы, стала неизбежной[77].

Прямые расходы России на Первую мировую войну в ценах начала 1914 г. к 09.1917 г. составили ~26,7 млрд. руб. Они были покрыты за счет: внутреннего долга ~19,2 млрд. руб. (включая эмиссионный — 8,6 млрд.[78]) и внешнего — 7,5 млрд.{876} В результате совокупный государственный долг Российской империи (с учетом довоенного долга) в ценах начала 1914 г. вырос до 36 млрд. руб., что равнялось 10 годовым бюджетам Российской империи 1913 г. Первая мировая война обошлась России в разы дороже, чем все войны предыдущего столетия вместе взятые, как в абсолютных, так и в относительных цифрах.

Государственный долг Российской империи и стоимость войн в текущих ценах, млн. руб.{877}

  Стоимость войны Государственный долг   1906 2 370к 8 557 Русско-японская война{878} 1.1917 29 600к 16 400к + 10 000з Первая мировая война до 1 января 1917 г. 9.1917 41 400 22 000 + 12 000з[79] Первая мировая война до 1 сентября 1917 г. (без довоенного долга Германии 1,1 млрд. з)

к — кредитными рублями; з — золотыми рублями

За три года войны Россия заняла за границей почти в 1,5 раза больше, чем за 20 предшествующих лет интенсивной, догоняющей индустриализации. В обеспечение кредитов во время войны в «союзную» Англию была вывезена почти треть всех золотых резервов России[80]. Внешний долг России к 09.1917 составлял примерно 3 млрд. ф.ст. по курсу (1913 г.), что было в 1,5 раза больше предельных репараций с побежденной Германии, которые она, по мнению Дж. Кейнса, физически могла выплатить (2 млрд. ф.ст.){879}. Даже с чисто технической точки зрения вернуть этот долг было невозможно: отношение внешнего долга к экспорту из России в 1913 г. превышало соответствующее отношение предельных германских репараций (по Кейнсу) к экспорту из Германии в 1913 г. почти в 5,5 раз!{880}

И этот долг никто не собирался списывать: требования полного и безусловного погашения всех внешних обязательств царской России неизменно предъявлялись ко всем правительствам Белых армий, получавшим помощь интервентов. Признание долга было первым условием предоставления помощи и признания. Правительство Колчака, уже на третий день с момента своего появления, приняло «к непременному исполнению» все денежные обязательства по внутренним и внешним государственным займам всех прежних правительств России{881}. Принципиальную важность вопроса подчеркивала и статья из The New York Times (1920 г.), где отмечалось: «Прежде всего, Врангель признает действующими обязательства царей перед другими странами»{882}.

Совокупный внутренний и внешний долг России и Германии более чем в 1,5 раза превышали их национальный доход в 1913 г. Немецкие кредиторы потребовали от своего государства полного погашения внутреннего долга, что к 1922 г. вместе с требованием союзников о выплате первого транша репараций привело Германию к банкротству и обрушило курс марки в петлю гиперинфляции[81].

Отношение госдолга и предельных репараций с Германии (по Кейнсу) к национальному доходу в 1913 г.{883}

Аналогичная судьба ожидала и Россию, если бы она только попыталась сделать первый платеж по своим обязательствам[82]. Тем не менее, «союзники» после интервенции требовали от советского правительства полного погашения всех внешних долгов[83].

Русский представитель во Франции граф А. Игнатьев в связи с этим приходил к выводу, что союзники, видимо, рассматривали Россию не иначе «как будущую колонию»{884}. Большевики отказались выплачивать долги прежних правительств, по поводу чего Великий князь Александр Михайлович заметил: «Никто не спорит, они убили трех моих родных братьев, но они также спасли Россию от участи вассала союзников»{885}. Другой представитель прежней русской элиты А. Бобрищев-Пушкин писал: «Россия, обремененная многомиллиардным долгом союзникам, бывшая накануне совершенно невероятных комбинаций чужих и своих капиталистов, которые все запустили бы в ее тело свои когти после войны, после ее же победы, Россия, заведенная до Октябрьской революции в безысходный международный и внутренний тупик, от этой революции только выиграла… Теперь же тяжело, но выход есть…»{886}

Даже если бы Россия имела внутренние ресурсы для мирного эволюционного развития довоенными темпами, ей просто не дали бы этого сделать. Мировой рынок был уже занят гораздо более сильными и агрессивными конкурентами, которые не оставляли России шансов на мирное развитие. Сама Россия уже превратилась для них в объект колониальной экспансии.

Поражение же России в мировой войне было предрешено еще до ее начала: констатируя эту данность после начала войны, П. Струве отмечал, что «при прочих равных условиях неэкономического свойства (техническое оборудование армии <…>, качество “солдата”, подготовка руководителей, “дух” армии, цельность национально-морального сознания всего народа) практически важным для войны экономическим моментом является только богатство страны, т.е. степень накопления в ней капитала в вещественной и денежной форме»{887}.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.