Глава 1 Общество 20/80: правители мира на пути к иной цивилизации

Глава 1

Общество 20/80: правители мира на пути к иной цивилизации

Весь мир меняется, превращаясь в нечто новое, как это уже однажды было в прежней жизни.

Вернер Шваб, посмертно опубликованная пьеса «Хохшваб»

Мечты всего мира воплотились в «Фермонт-отеле» в Сан-Франциско. Эта роскошная гостиница — не просто учреждение в ряду себе подобных: это — своего рода икона, средоточие легендарной joie de vivre[2]. Знающие люди уважительно называют ее просто «Фермонт»; если вы там живете, то, наверняка, чего-то в жизни добились.

Символ преуспевания, она стоит в уединенном великолепии на холме Ноб, возвышаясь над знаменитым «Сити», калифорнийской витриной сильных мира сего, являющей собой беззастенчивую смесь архитектуры конца столетия и послевоенного бума. Этот вид внезапно поражает постояльцев, когда они возносятся в застекленном лифте к ресторану «Краунс рум» в башне отеля. Панорама открывает перед ними часть прекрасного нового мира, жить в котором мечтают миллиарды: пространство от моста Золотые Ворота до Беркли-Хиллз на всем своем протяжении демонстрирует богатство американского среднего класса. Среди эвкалиптов в мягком солнечном свете искрятся плавательные бассейны соблазнительно просторных домов; на каждой подъездной аллее по нескольку автомобилей.

«Фермонт» — это своего рода огромный разделительный знак между современностью и будущим, между Америкой и бассейном Тихого океана. На склоне перед отелем живут в ужасающей тесноте более ста тысяч китайцев, а за ним вдали маняще простирается Силиконовая долина, родина компьютерной революции. Подрядчики, разбогатевшие на калифорнийском землетрясении 1906 года, американские генералы, принимавшие участие во второй мировой войне, основатели Организации Объединенных Наций, главы крупнейших корпораций и американские президенты двадцатого столетия — все они праздновали свои победы в роскошных апартаментах гостиницы, которая стала местом экранизации «Отеля» Артура Хейли и с тех пор пользуется колоссальной популярностью у туристов.

В конце сентября 1995 года в этом месте, неразрывно связанном с историей XX века, мировую элиту приветствует один из немногих людей, которые сами делали историю, — Михаил Горбачев. По окончании «холодной войны» богатые американцы в знак благодарности организовали фонд (президентом которого стал Горбачев) со штаб-квартирой на территории бывшей военной базы к югу от Золотых Ворот. И вот к нему примкнули 500 ведущих политиков, бизнесменов и ученых со всех континентов, составив, по выражению последнего президента Советского Союза и лауреата Нобелевской премии мира, новый «глобальный мозговой трест», призванный указать путь к «новой цивилизации» XXI века[3].

Такие опытные правители мира, как Джордж Буш, Джордж Шульц и Маргарет Тэтчер, встречают здесь новых хозяев Земли — людей вроде босса CNN Теда Тернера, корпорация которого слилась с Time Warner, чтобы сформировать крупнейшее в мире предприятие средств массовой информации, или Вашингтона Сай-Сипа, магната из Юго-Восточной Азии. Они собрались, чтобы провести три дня в интенсивных дискуссиях с теми, кто играет в глобальные игры с компьютерами и финансами, а также с верховными жрецами теоретической экономики из Стэнфорда, Гарварда и Оксфорда. Эмиссары свободной торговли из Сингапура и, естественно, Пекина тоже хотят, чтобы их голоса были услышаны, когда обсуждается будущее человечества. Курт Биденкопф, премьер-министр земли Саксония, принимает активное участие в обсуждении всех аспектов, так или иначе касающихся Германии.

Никто из присутствующих не явился сюда для того, чтобы бахвалиться и угрожать, никому не разрешается мешать участникам свободно излагать свою позицию, а несметные толпы журналистов были тщательно проверены на предмет политической благонадежности, что стоило организаторам немалых затрат[4]. Установлены строгие правила, призванные минимизировать риторический балласт: тем, кто хочет представить тему для обсуждения, дается не более пяти минут, и ни одно дополнение не может длиться более двух минут. За этим следят холеные пожилые дамы, поднимая огромные щиты с надписями «1 минута», «30 секунд», «Стоп», словно перед ними не миллиардеры и теоретики, а гонщики «Формулы-1».

Джон Гейдж, главный управляющий Sun Microsystems и восходящая звезда компьютерного бизнеса, открывает раунд дебатов на тему «Технология и занятость в глобальной экономике». Его компания разработала язык программирования Java, и ее акции бьют все рекорды на Уолл-стрит. «На нас может работать кто угодно и сколь угодно долго; нам не нужна виза для наших зарубежных сотрудников», — немногословно поясняет Гейдж. Правительства и их всевозможные постановления, заявляет он, для трудоспособного населения планеты больше ничего не значат. Он просто нанимает тех, кто ему нужен, и нынешнее его предпочтение — «хорошие мозги из Индии», которые будут работать на него до тех пор, пока они на это способны. Компания получает заявления о приеме на работу из всех уголков мира через компьютер, что говорит само за себя. «Мы нанимаем наших людей посредством компьютера, они работают на компьютерах, и компьютер же их увольняет».

Старушка со щитом сигналит, что осталось 30 секунд. «Все очень просто: мы получаем умнейших. С тех пор как мы начали тринадцать лет тому назад, мы с нашей эффективностью увеличили оборот с нуля до шести млрд долл.». Самодовольно улыбаясь, Гейдж поворачивается к человеку, сидящему рядом с ним за столом: «Вы, Дэвид, к таким темпам и не приближались». Те считанные секунды, что остаются до сигнала «Стоп», Гейдж явно смакует свой выпад.

Человек, к которому он обращался, Дэвид Паккард, сооснователь гиганта высоких технологий Hewlett-Packard. Стареющий миллиардер, добившийся всего самостоятельно, ничуть не смутился. Полностью собранный, он задает в ответ самый важный вопрос: «А сколько служащих вам на самом деле нужно, Джон?».

«Шесть, максимум восемь, — сухо отвечает Гейдж. — Без них мы действительно застрянем. Но при этом нам опять же все равно, в какой стране они живут». Ведущий дискуссию профессор Рустем Рой из Университета штата Пенсильвания пытается копнуть глубже: «А сколько человек работает на Sun Systems в настоящее время?». Гейдж: «Шестнадцать тысяч. Но все они, за редким исключением, являются резервом для рационализации».

Никто в зале даже не шепчется. Очевидно, перспектива невиданных прежде армий безработных ясна присутствующим без лишних слов. Ни один из высокооплачиваемых управляющих подразделений компаний не думает, что в будущем будет достаточно новых, регулярно оплачиваемых рабочих мест в каком бы то ни было секторе экономики до сих пор богатых стран, где развитие рынков обусловлено внедрением высоких технологий.

Прагматики в «Фермонте» оценивают будущее с помощью пары цифр и некоей концепции: 20:80 и титтитейнмент.

В следующем столетии для функционирования мировой экономики будет достаточно 20% населения. «Большей рабочей силы не потребуется», — полагает Вашингтон Сай-Сип. Пятой части всех ищущих работу хватит для производства товаров первой необходимости и предоставления всех дорогостоящих услуг, какие мировое сообщество сможет себе позволить. Эти 20% в какой бы то ни было стране будут активно участвовать в жизни общества, зарабатывать и потреблять, и к ним, пожалуй, можно добавить еще примерно один процент тех, кто, например, унаследует большие деньги.

А что же остальные? Останутся ли без работы 80% тех, кто хочет работать? «Конечно, — говорит американский писатель Джереми Рифкин, автор книги «Конец занятости», — У тех 80%, которые останутся не у дел, будут колоссальные проблемы». Главный управляющий Sun Гейдж снова берет слово и оживляет дискуссию, сославшись на своего коммерческого директора Скотта Макнили, считающего, что дилемма будущего состоит в том, что «либо ты ешь ленч, либо на ленч едят тебя».

Начиная с этого момента маститая группа, обсуждающая «будущее занятости», затрагивает в своих дебатах исключительно тех, кто не будет иметь ничего. По всеобщему твердому убеждению, их ряды пополнят десятки миллионов тех людей во всем мире, которые до сих пор, надо полагать, чувствовали себя ближе к повседневному блаженству района залива Сан-Франциско, чем к борьбе за выживание без надежды на постоянную, хорошо оплачиваемую работу. Выступающие в «Фермонте» делают набросок нового социального устройства, при котором в богатых странах уже не будет среднего класса, достойного упоминания, и никто из участников дискуссии этого не отрицает.

У всех на устах выражение Збигнева Бжезинского — «титтитейнмент». Этот убеленный сединами ветеран политических баталий польского происхождения, в течение четырех лет бывший у Джимми Картера советником по вопросам национальной безопасности, по-прежнему занимается вопросами геополитики. Придуманное им словечко — комбинация из слов «tits» (сиськи, титьки) и «entertainment» (развлечение) — призвано ассоциироваться не столько с сексом, сколько с молоком, текущим из груди кормящей матери. Возможно, сочетание развлечений, в какой-то мере скрашивающих безрадостное существование, и пропитания, достаточного для жизнедеятельности, будет поддерживать отчаявшееся население мира в относительно хорошем расположении духа.

Топ-менеджеры деловито обговаривают возможную дозировку и обсуждают, чем состоятельная пятая часть сможет занять избыточный остаток. Давление глобальной конкуренции таково, что они полагают неразумным ожидать социальных обязательств от тех, кто занят в индивидуальном бизнесе. О безработных придется заботиться кому-то другому. Если предполагается, что их существование должно быть осмысленным и целостным, то помощь должна исходить от широкого спектра добровольческих служб и оказываться на добрососедской основе через спортивные клубы и всякого рода ассоциации. «Скромная оплата могла бы реально увеличивать ценность такой деятельности и таким образом повышать самооценку миллионов граждан», — считает профессор Рой. Так или иначе, лидеры бизнеса рассчитывают, что в скором времени люди в индустриально развитых странах вновь будут подметать улицы практически задаром или довольствоваться грошовыми заработками в качестве помощников в домашнем хозяйстве. По мнению футуролога Джона Нэсбитта, индустриальная эпоха и ее массовое благоденствие в конце концов станут не более чем «эпизодической вспышкой на экране истории экономики».

Участники той памятной трехдневной конференции в «Фермонте» воображали себя провозвестниками новой цивилизации. Однако путь, обрисованный собравшимися там экспертами из высшего управленческого звена и научной среды, означает для человечества не что иное, как возврат к далекому прошлому. В 1980-1980-e годы европейцы опасались пришествия «общества двух третей», но в?дение того, в какой пропорции будут делиться благосостояние и положение в обществе, изменилось еще раз. Новая модель — это мир 20:80, общество одной пятой, в котором тем, кто окажется за бортом, придется довольствоваться титтитейнментом. Что же это — фантастическое преувеличение, трезвый прогноз или нечто среднее?

«Настоящий ураган»

Германия, 1996 год. Свыше шести миллионов ищут работу — больше, чем в любое другое время с момента образования Федеративной Республики, — и не могут найти постоянного рабочего места. На протяжении предыдущих пяти лет средний чистый доход западных немцев снижался. И это, как явствует из отчетов властей, деловых кругов и различных исследовательских учреждений, — только начало. По оценке ведущего специалиста по управленческому консалтингу Роланда Бергера, только в промышленности будет потеряно еще по крайней мере 1,5 миллиона рабочих мест, «вероятно, включая каждое второе рабочее место в среднем управленческом звене»[5]. Его коллега Герберт Генцлер, глава германского отделения консалтинговой фирмы McKinsey, заходит в своих прогнозах еще дальше: «промышленность повторит путь сельского хозяйства»; только несколько процентов работающих будет зарабатывать на жизнь производством товаров[6]. Об аналогичных тенденциях официально сообщается в Австрии, где в промышленности ежегодно исчезает 10 000 рабочих мест, и ожидается, что в 1997 году безработица достигнет 8%, почти вдвое превысив уровень 1994 года[7].

Объяснения этого упадка, чаще всего приводимые экономистами и политиками, неизменно упираются в одно и то же слово: глобализация. Постоянно говорят о том, что высокотехнологичные средства связи, низкие транспортные расходы и неограниченная торговля превращают весь мир в единый рынок. Это-де приводит к ожесточенной глобальной конкуренции, в том числе и на рынке труда, вследствие чего немецкие компании предпочитают создавать новые рабочие места только в «более дешевых» зарубежных странах. Правящие круги Федеративной Республики, от боссов корпораций до министра труда, видят только одно решение проблемы: «адаптация путем самоограничения». От граждан непрерывно требуют жертв, в то время как бюрократы из системы страхования на случай болезни, экономисты, эксперты и министры наперебой жалуются, что немцы (тем более австрийцы) работают слишком мало, зарабатывают слишком много, слишком часто болеют и имеют слишком много отпусков. Им вторят журналисты газет и телевидения, утверждающие, что «западное общество с его высоким уровнем запросов сталкивается с необходимостью самоотречения, типичного для азиатского общества», что государство всеобщего благоденствия «стало угрозой нашему будущему» или что «неизбежно усиление социального неравенства»[8]. Выходящая крупнейшим тиражом австрийская ежедневная газета «Нойе кроненцайтунг» присоединяется к хору бульварных газет со следующими заголовками: «Европейский материк живет не по средствам» или «Европу сотрясает новая волна урезания расходов»[9]. Даже президент Германии Роман Герцог обращается к нации с речами, в которых утверждает, что перемены «неотвратимы» и что «всем придется пойти на жертвы».

Герцог, однако, не совсем прав: вовсе не от каждого требуется идти на жертвы во времена кризисов. Снижение выплат по больничным, прекращение защиты от увольнения, кардинальное урезание всех видов социальных отчислений работодателей, уменьшение заработков при росте производительности — все это уже не только меры борьбы с кризисом. Реформаторы-адепты глобализации теперь уже в открытую нападают на неписаный социальный контракт[10] Федеративной Республики, удерживающий неравенство в определенных пределах путем перераспределения, направленного сверху вниз. Подразумевается, что модель европейского государства всеобщего благоденствия, слишком дорогостоящая в мировом контексте, изжила себя. Группы-мишени этой доктрины отлично понимают ее сущность: профсоюзы и ассоциации социальной защиты гневно протестуют по всей стране. Даже консервативный в других отношениях отраслевой профсоюз работников химической промышленности IG-Chemie угрожает широкомасштабными забастовками, а Дитер Шульте, председатель федерации профсоюзов DGB, грозит «обстановкой», при которой массовые забастовки во Франции декабря 1995 года покажутся «слабенькой прелюдией»[11].

И все же защитники государства всеобщего благоденствия в своей борьбе обречены на поражение. Конечно, многие аргументы их оппонентов ложны. Если разобраться, то станет ясно, что немецкие концерны едва ли создают новые рабочие места за границей; скорее, речь идет о скупке существующих предприятий с целью более широкого использования их рабочей силы и выхода на региональные рынки. И совсем уж неверно, что социальные расходы в Германии взмыли вверх: на самом деле в 1995 году они составили меньшую долю ВНП, чем двадцатью годами ранее. Подлинные мотивы сторонников глобализации прослеживаются в их постоянных ссылках на политику других индустриальных стран. Повсюду — что в Швеции, что в Австрии, что в Испании — действует, по существу, одна и та же программа сокращения затрат на общественные нужды, урезания реальной заработной платы и ликвидации системы социального обеспечения. И везде протест кончается покорностью.

Интернационализм, когда-то изобретенный вождями рабочего класса из стана социал-демократов как оружие против капиталистических поджигателей войны, давным-давно перешел на сторону врага. На мировом уровне более 40 000 транснациональных корпораций различных форм и размеров стравливают друг с другом собственных служащих равно как и национальные государства. Налог на прибыль в 40% в Германии? Это слишком много: Ирландия счастлива, имея 10, тогда как Малайзия и некоторые штаты ПИТА и вовсе обходятся без него вот уже пять или десять лет. Сорок пять марок в час за квалифицированный труд? Слишком дорого: британцы работают менее чем за половину этой суммы, а чехи за одну десятую. Только 33% субсидий в Италии под новые заводы? Слишком мало: в Восточной Германии государство охотно вкладывает 80%.

Глобальным борцовским броском новый Интернационал капитала переворачивает с ног на голову целые страны и социальные порядки. На одном фронте он сообразно с текущей обстановкой угрожает уйти совсем, добиваясь таким образом массированных снижений налогов, а также субсидий, достигающих млрд марок, или бесплатного предоставления инфраструктуры. Если это не срабатывает, зачастую может помочь налоговое планирование по широко известной отлаженной схеме: доходы показываются только в тех странах, где уровень налогообложения действительно низок. По всему миру владельцы капиталов и состояний вносят все меньший и меньший вклад в финансирование затрат на общественные нужды.

На другом фронте те, кто управляет глобальными потоками капиталов, снижают уровни заработков своих сотрудников, читай: налогоплательщиков. Заработки как доля национального богатства снижаются по всему миру; противостоять этому давлению в одиночку не способно ни одно государство. По мнению американского экономиста Рюдигера Дорнбуша, немецкая модель будет «основательно размыта» глобальной конкуренцией[12].

Цены акций и корпоративные доходы поднимаются двузначными скачками, тогда как заработная плата рабочих и служащих падает. В то же время параллельно с дефицитами национальных бюджетов растет уровень безработицы. Не нужно обладать специальными экономическими знаниями, чтобы понять, что происходит. Более чем через сто лет после смерти Карла Маркса капитализм вновь устремился в направлении, которое этот экономист, совершивший революционный переворот в общественном сознании, так точно описал для своего времени. «Общая тенденция капиталистического производства заключается в том, чтобы не повышать, а понижать средний уровень зарплаты, тем самым доводя в той или иной мере стоимость труда до ее минимального предела», — докладывал он в 1865 году генеральному совету Первого Интернационала в Лондоне, не помышляя о том, что примитивный капитализм однажды будет подчинен демократическому управлению[13]. Однако после реформ социал-демократического столетия начинается контрреформация исторического масштаба; движение в будущее — это движение в обратном направлении. А такие счастливчики, как Генрих фон Пьерер, босс Siemens, торжествующе провозглашают: «Ветер конкуренции перешел в шторм, настоящий же ураган у нас еще впереди»[14].

Вероятно, изречения Пьерера и других носителей стандартов нового глобализма и наводят кого-нибудь на мысль, что все это — естественный результат неотвратимого научно-технического прогресса. Но это нонсенс. Глобальная экономическая интеграция ни в коем случае не является естественным процессом: она сознательно продвигается целенаправленной политикой. Именно правительства и парламенты своими договорами и законодательными актами планомерно устраняли барьер за барьером на пути движения товаров и капиталов через границы. Своими действиями, начиная с разрешения на торговлю иностранной валютой на европейском внутреннем рынке и заканчивая постоянным расширением состава участников Генерального соглашения о тарифах и торговле (ГАТТ), правящие политики индустриального Запада систематически выстраивали ту самую ситуацию, с которой они теперь не в состоянии справиться.

Демократия в западне

Глобальная интеграция идет рука об руку с доктриной экономического спасения, которую целый сонм советников постоянно внедряет в политику. Ее основной, слегка упрощенный тезис гласит: рынок — это хорошо, а государственное вмешательство — это плохо. В 1980-е годы большинство неолиберальных правительств Запада, основываясь на идеях ведущего представителя этой школы — американского экономиста, лауреата Нобелевской премии Мильтона Фридмена, сделало эту догму своим руководящим политическим принципом. Отсутствие ограничений вместо государственного контроля, либерализация торговли и движения капиталов, приватизация государственных предприятий — вот составляющие стратегического оружия из арсенала правительств, уверовавших в рынок, и международных экономических организаций, находящихся под их влиянием: Всемирного банка, Международного валютного фонда (МВФ) и Всемирной торговой организации (ВТО). С этим оружием они вступили в войну за освобождение капитала, продолжающуюся и поныне. Предполагается, что закону спроса и предложения подчиняются как все отрасли человеческой деятельности, будь то воздушный транспорт или телекоммуникации, банковское дело или страхование, строительство или разработка программного обеспечения, так и сами людские ресурсы.

Крушение однопартийных диктатур Восточного блока придало этой системе верований дополнительный импульс и глобальный охват. Когда исчезла угроза диктатуры пролетариата, все силы были брошены на построение диктатуры всемирного рынка. Внезапно массовое участие рабочих в валовом национальном продукте стало выглядеть не более чем уступкой, призванной в условиях «холодной войны» выбить почву из-под ног коммунистической агитации.

И все же «турбокапитализм»[15], который в мировом масштабе ныне представляется непреодолимым, разрушает свой собственный фундамент, поскольку подрывает демократическую стабильность и способность государства функционировать. Изменения и перераспределение власти и богатства столь интенсивны, что разъедают старые общественные институты быстрее, чем может быть установлен новый порядок. Страны, до сих пор наслаждавшиеся процветанием, сейчас пожирают социальную составляющую своей структуры даже быстрее, чем они уничтожают окружающую среду. Неолиберальные экономисты и политики проповедуют по всему свету «Американскую модель», но это пугающе похоже на пропаганду старого режима ГДР, который до самого конца старался научиться секретам успеха у Советского Союза. Кроме того, социальный распад нигде не очевиден в большей степени, чем в цитадели капиталистической контрреволюции — самих Соединенных Штатах. Тамошняя преступность приняла характер эпидемии, и, например, в Калифорнии, называющей себя седьмой по величине экономической державой мира, затраты на тюрьмы не так давно превысили бюджетные расходы на образование[16]. Примерно 28 миллионов американцев — свыше 10% населения — забаррикадировались внутри охраняемых небоскребов и жилых массивов. В настоящее время граждане США тратят в два раза больше денег на частную охрану, чем их правительство тратит на полицию[17].

Европа и Япония, Китай и Индия тоже расщепляются на меньшинство выигравших и большинство проигравших. Для многих сотен миллионов прогресс глобализации вовсе не прогресс. И надо полагать, что лозунг «Сделаем глобализацию достижением, от которого выиграет каждый!», провозглашенный главами правительств ведущих индустриально развитых стран на совещании «большой семерки» в Лионе в конце июня 1996 года, звучит для них как издевательство.

Таким образом, протесты проигравших адресованы правительствам и политикам, которые все в меньшей и меньшей степени способны предложить какие-либо позитивные меры. Идет ли речь об обеспечении социальной справедливости или охране окружающей среды, ограничении всевластия средств массовой информации или борьбе с международной преступностью, отдельное государство-нация всегда оказывается бессильным, а попытки скоординировать международные усилия столь же регулярно проваливаются. Но если ни по одной из жгучих проблем будущего правительства не могут предпринять ничего, кроме как ссылаться на непреодолимые ограничения международной экономики, то политика в целом становится спектаклем бессилия, а демократическое государство утрачивает свою легитимность. Глобализация оказывается западней для самой демократии.

Только наивные теоретики и недальновидные политики думают, что можно из года в год, как в нынешней Европе, лишать миллионы людей работы и социальной защиты и не заплатить однажды за это политическую цену. Что-то обязательно произойдет. В государствах, построенных по демократическому принципу, в отличие от концернов с их потребительской стратегией нет «лишних людей». Проигравшие имеют право голоса, и они им воспользуются. И нет никаких оснований для самоуспокоения, ибо за социальным потрясением последует политическое. В ближайшем будущем у социал-демократов или социально мыслящих христиан уже не будет поводов для торжества. Напротив, становится очевидным, что все больше избирателей и впрямь воспринимают всерьез стереотипные формулы глобализаторов. Виноваты не мы, а иностранная конкуренция — гласит каждый второй выпуск новостей устами тех самых людей, что обязаны защищать интересы граждан. От этого (экономически ложного) аргумента лишь один маленький шаг до открытой враждебности ко всему иностранному. Вот уже долгое время миллионы граждан, принадлежащих к утратившему уверенность в завтрашнем дне среднему классу, ищут спасение в ксенофобии, сепаратизме и разрыве с мировым рынком. Отторгнутые отвечают отторжением.

В 1992 году в своей первой попытке стать президентом США национал-популист Росс Перо, сторонник авторитарной власти, получил 19% голосов. Аналогичных результатов добились французский пророк национального возрождения Жан-Мари Ле Пен и австрийский крайне правый популист Йорг Хайдер. Партии сепаратистов прибавляют в популярности в Квебеке, Шотландии и Ломбардии. Помимо традиционной ксенофобии их воззвания несут в себе презрение к центральному правительству и обособление от той части населения бедных районов страны, за чей хлеб и кров будто бы приходится платить другим. В то же время масса бродяг во всем мире ищет убежище от нищеты.

Двадцать к восьмидесяти — общество одной пятой, предусмотренное для следующего столетия элитой «Фермонта», полностью соответствует научному и технологическому мышлению корпораций и правительств, продвигающих глобальную интеграцию. Но всемирная гонка за достижение максимальной эффективности и минимальных зарплат широко открывает двери для иррациональности. На самом деле бунтуют вовсе не нищие; скорее, речь идет о страхе потерять свое положение, охватывающем в настоящее время средние слои общества и представляющем собой политическую бомбу замедленного действия, сила взрыва которой не поддается оценке. Демократии угрожает не бедность, а страх перед бедностью.

Как известно, экономическое разложение политики уже однажды привело к глобальной катастрофе. В 1930 году, через год после грандиозного биржевого краха, прокапиталистический лондонский еженедельник «Экономист» прокомментировал сложившуюся ситуацию следующим образом:

Величайшая проблема нашего поколения состоит в том, что наши достижения в экономической плоскости жизни опередили наш прогресс в политической плоскости до такой степени, что наши экономика и политика постоянно выпадают из сцепления друг с другом. В экономической плоскости мир нашими усилиями сформировался в единую всеобъемлющую производственную единицу. В политической же плоскости он остался разделенным. Напряжение между этими двумя прямо противоположными тенденциями породило серию конфликтов, столкновений и потрясений в общественной жизни человечества[18].

История не повторяется. Вместе с тем война по-прежнему является наиболее вероятной отдушиной в случае, если социальные конфликты становятся неудержимыми, возможно, в форме гражданских войн против этнических меньшинств или мятежных регионов. Глобализация не обязательно ведет к военным столкновениям, но такой вариант развития событий возможен, если высвобожденные силы транснациональной экономики не будут благополучно поставлены под контроль. Существующие политические ответы на экономическое переплетение планеты отвергают возможность обуздания этих процессов каким бы то ни было образом, но способы и средства, позволяющие вернуть штурвал в руки выборных правительств и подведомственных им учреждений, не дав народам вцепиться друг другу в глотку, все же есть. Некоторые из этих способов будут представлены и обсуждены в этой книге.

Первоочередной задачей политиков-демократов на пороге следующего столетия станет восстановление Государства и верховенства политики над экономикой. Если это не будет сделано, то драматическое слияние человечества воедино через технологию и торговлю вскоре обратится в свою противоположность и приведет к глобальному расколу. Нашим детям и внукам не останется тогда ничего, кроме памяти о золотых 1990-х, когда мир все еще казался упорядоченным, а смена курса все еще возможной.