Глава 3. Какие права у нас есть?

Глава 3. Какие права у нас есть?

Как левые, так и правые критики жалуются, что в Америке 1990-х не стихают разговоры о правах. Во всех политических дебатах очень скоро стороны начинают основывать свои аргументы на правах — правах собственности, правах на социальное обеспечение, правах женщин, правах некурящих, праве на жизнь, праве на аборты, правах гомосексуалистов, праве на оружие и т. д.

Недавно один журналист спросил меня, что я думаю о предложении самозваных коммунитарианцев “на время приостановить эмиссию новых прав”. Американские коммунитарианцы конца ХХ века считают, что “коммуна”, “сообщество” должны в некотором смысле быть превыше индивида, поэтому нет ничего удивительного в их предложении “перестать болтать” о правах. Как же глубоко они заблуждаются! Коммунитарианцы, видимо, представляют себе права в виде неких коробочек; когда их слишком много, они не помещаются в комнате. С точки зрения либертарианцев, у нас есть бесчисленное множество прав, заключенных в одном естественном праве. Человек имеет одно фундаментальное право: самому выбирать, как ему жить, если он не нарушает равных прав других людей.

Это одно-единственное право имеет бесконечное множество следствий. Как сказал Джеймс Уилсон, один из тех, кто подписал Конституцию, в ответ на предложение включить в Конституцию Билль о правах: “Перечислить все права человека! Я уверен, господа, что никто из присутствовавших на последнем конвенте не взялся бы за это”. В конце концов, человек имеет право носить или не носить шляпу; жениться или оставаться холостым; выращивать бобы или яблоки; открывать галантерейный магазин. В самом деле, если уж приводить конкретные примеры, человек имеет право продавать апельсины тому, кто желает их купить, даже при диаметре всего 23/8 дюйма (хотя действующим федеральным законодательством это запрещено).

Невозможно заранее перечислить все права, которые у нас есть; обычно мы берем на себя труд сформулировать их явно, только когда кто-то предлагает что-то ограничить. Отношение к правам как к осязаемым требованиям, количество которых должно быть ограничено, свидетельствует о неправильном понимании всей концепции прав.

Однако жалобы на “размножение прав” имеют некоторые основания. В современной Америке существует проблема размножения ложных “прав”. Когда права становятся просто юридическими требованиями, связанными с интересами и предпочтениями, появляется почва для политического и социального конфликта. В отличие от прав между интересами и предпочтениями разных людей могут возникать противоречия. В свободном обществе подлинные права человека не противоречат друг другу. Однако существует много конфликтов среди держателей так называемых прав на социальное обеспечение, требующих, чтобы кто-то другой обеспечил нас тем, что мы желаем иметь, будь то образование, медицинская помощь, пособия, субсидии фермерам или беспрепятственный вид через чужую землю. Это фундаментальная проблема демократии заинтересованных групп и интервенционистского государства. В либеральном обществе люди принимают на себя риски и обязательства, заключая договоры; интервенционистское государство посредством политического процесса налагает на людей обязательства, противоречащие естественным правам людей.

Итак, какие права у нас все-таки есть и как отличить подлинное право от ложного? Вернемся к одному из основных документов в истории прав человека — Декларации независимости. Во втором абзаце Томас Джефферсон сформулировал заявление о правах и их смысле, с которым вряд ли что может сравниться по изяществу и краткости. Как отмечалось в главе 2, при написании Декларации перед Джефферсоном была поставлена задача выразить общие настроения американских поселенцев, и ее выполнение было поручено именно ему не потому, что он мог предложить какие-то новые идеи, а из-за присущего ему “особенного дара выразительности”. Джефферсон так объяснил миру доводы американцев:

Мы исходим из той очевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относится право на жизнь, свободу и стремление к счастью; что для обеспечения этих прав люди создают правительства, черпающие свои законные полномочия в согласии управляемых, и что всякий раз, когда та или иная форма правления становится губительной для этих целей, право народа — изменить или упразднить ее и создать новую форму правления.

Давайте попытаемся сделать выводы из документа, основавшего Америку.

Основные права

Всякая теория прав должна с чего-то начинаться. Большинство либертарианских философов начали бы доказательство раньше, чем это сделал Джефферсон. Люди, в отличие от животных, приходят в мир без инстинктивного знания своих нужд и способов их удовлетворения. Как сказал Аристотель, человек — это разумное и мыслящее животное; люди используют способность мыслить, чтобы понять свои нужды, мир вокруг себя и как использовать мир для удовлетворения своих нужд. Так, для того чтобы использовать свой разум, сотрудничать с другими людьми и достигать целей, которые в одиночку достичь невозможно, люди нуждаются в общественной системе.

Каждый человек — уникальная личность. Люди существа общественные — нам нравится взаимодействовать с другими людьми, и мы получаем от этого выгоду, — но мыслим и действуем мы индивидуально. Каждый индивидуум владеет собой. Какие еще существуют варианты, помимо владения самим собой?

• Кто-то — монарх или господствующая раса — может владеть другими людьми. Платон и Аристотель утверждали, что существуют разные виды людей, одни более умны, чем другие, и поэтому наделены правом и ответственностью править, подобно тому как взрослые направляют детей. Некоторые формы социализма и коллективизма — явно или неявно — основаны на идее, что многие люди некомпетентны принимать решения, касающиеся их собственной жизни, поэтому за них решения должны принимать более одаренные собратья. Однако это означало бы, что никаких универсальных прав человека не существует, а есть только права, которыми одни обладают, а другие нет, что отрицало бы человеческую природу тех, кто обречен кому-то всегда принадлежать.

• Все владеют всеми, завершенная коммунистическая система. В такой системе, прежде чем предпринять действие, необходимо получить разрешение от всех остальных. Но ни один человек не может дать разрешение, не посоветовавшись со всеми остальными. Регресс в бесконечность сделал бы любое действие логически невозможным. На практике, поскольку полное взаимное владение невозможно, такая система свелась бы к предыдущей: кто-то один (или одна группа) владел бы всеми остальными. Именно это и произошло в коммунистических государствах: партия стала диктаторской правящей элитой.

Таким образом, как коммунистическое, так и аристократическое правление делит мир на фракции или классы. Единственный вариант, который является гуманным, логичным и соответствующим человеческой природе, — самопринадлежность. Понятно, что в этом обсуждении проблема самопринадлежности затронута весьма поверхностно; в любом случае мне нравится простое заявление Джефферсона: естественные права самоочевидны.

Тысячелетиями завоеватели и угнетатели твердили, что люди не созданы равными, что одним предназначено править, другим — быть подданными. К XVIII веку этот древний предрассудок был отброшен; Джефферсон развенчал его с присущей ему выразительностью: “Ни большинство людей не рождаются с седлами на спинах, ни немногие избранные не рождаются со шпорами, чтобы милостью Божьей ездить на них на законном основании”. Сейчас, когда мы вступаем в XXI век, идея равенства принята практически повсеместно. Конечно, люди не одинаково высоки, красивы, умны, добры, вежливы или успешны. Но у них есть равные права, поэтому они должны быть одинаково свободными. Как писал юрист-стоик Цицерон, “если богатство уравнивать нежелательно и невозможно, чтобы все имели одни и те же таланты, то законные права должны быть одинаковыми по крайней мере для всех граждан одного государства”.

В наше время этот вопрос запутан до невозможности. С целью обеспечить равенство результатов многие пропагандируют вмешательство государства (как мягкое, так и репрессивное). Сторонники материального равенства, по всей видимости, не чувствуют необходимости отстаивать его как принцип; странно, но они, кажется, считают его самоочевидным. Защищая равенство, они, как правило, путают три идеи:

• Право на равенство перед законом, которое имел в виду Джефферсон.

• Право на равенство результатов, означающее, что каждый имеет одинаковое количество — чего? Обычно поборники равноправия имеют в виду одинаковое количество денег, но почему единственный критерий — деньги? Почему не равенство красоты, волос или труда? В действительности равенство результатов требует политического решения об измерении и распределении, но в любом обществе это решение можно принять только в том случае, если некая группа навяжет свои взгляды остальным. В мире разнообразия подлинное равенство результатов логически невозможно, и попытка достичь его приведет к чудовищным результатам. Обеспечение равных результатов требует неравного отношения к людям.

• Право на равенство возможностей, означающее равные шансы на успех в жизни. Люди, которые понимают слово “равенство” в этом смысле, обычно имеют в виду равные права, однако попытка создать истинное равенство возможностей может быть столь же диктаторской, как попытка обеспечить равные результаты. Дети, растущие в разных семьях, никогда не будут в равной степени подготовлены к взрослому миру, однако любая альтернатива свободе семьи приведет к созданию государства-няньки еще худшего порядка. Логика полного равенства возможностей вполне может привести к решению, описанному в рассказе Курта Воннегута “Гаррисон Бержерон”, где красивых уродуют шрамами, грациозных заковывают в кандалы, а умных постоянно сбивают с мысли звуковыми помехами.

Вид равенства, соответствующий свободному обществу, — равные права. Как ясно утверждается в Декларации независимости, права не являются даром правительства. Они естественны и неизменны, присущи природе человека, и люди обладают ими в силу своей принадлежности роду человеческому, особенно в силу способности отвечать за свои действия. Даются ли права Богом или природой, в данном контексте не важно. Помните, первый абзац Декларации независимости говорит о “законах природы и ее Творца”? Важно то, что права неотчуждаемы, т. е. они не даруются каким-либо другим человеком. В частности, они не даруются правительством; люди создают правительства, чтобы защищать права, которыми они уже обладают.

Самопринадлежность

Поскольку каждый человек владеет собой, своим телом и своим разумом, он имеет право на жизнь. Незаконное отнятие жизни другого человека — убийство — самое серьезное из всех возможных нарушений его прав.

К сожалению, в наше время термину “право на жизнь” присвоено два сбивающих с толку значения. Было бы лучше, если б мы придерживались формулировки “право самопринадлежности”. Одни, главным образом политики правого крыла, используют принцип “право на жизнь” для защиты прав эмбрионов (еще нерожденных детей), выступая против абортов. Очевидно, это не тот смысл, который вкладывал в него Джефферсон. Другие, главным образом левые политики, утверждают: “право на жизнь” означает, что каждый имеет фундаментальное право на предметы жизненной необходимости — пищу, одежду, кров, медицинское обслуживание, возможно даже, на восьмичасовой рабочий день и двухнедельный отпуск.

Однако, если право на жизнь действительно означает вышеназванное, следовательно, один человек имеет право заставить других отдать ему всё это, нарушая их равные права. Философ Джудит Джарвис Томсон пишет: “Если я тяжело больна и спасти меня может лишь холодная рука Генри Фонды, приложенная к моему горячему лбу, все равно я не имею права на это”. А если она не имеет права на прикосновение Генри Фонды, то с какой стати она будет иметь право на комнату в его доме или часть его денег, на которые смогла бы купить еды? Это означало бы заставить его служить ей, так как продукт его труда забирался бы без его согласия. Нет, право на жизнь означает, что каждый человек имеет право предпринимать действия, поддерживающие его жизнь и процветание, а не на то, чтобы заставлять других удовлетворять его потребности.

Согласно наиболее распространенному подходу в теории нравственности — этическому универсализму, общезначимая этическая теория должна быть применима ко всем людям, в любое время и в любом месте. Естественные права на жизнь, свободу и собственность люди могут иметь в любых нормальных обстоятельствах. Однако не везде осуществимы так называемые права на жилье, образование, медицинскую помощь, кабельное телевидение или “оплачиваемый периодический отпуск”, щедро провозглашенные во Всеобщей декларации прав человека Организации Объединенных Наций. Некоторые страны слишком бедны, чтобы обеспечить всем досуг, жилье и даже пищу. И не забывайте, что нет никакой коллективной сущности, известной как “образование” или “медицинская помощь”; есть только конкретные, определенные товары: обучение в течение года в школе на Гудзон-стрит или операция, проводимая добрым доктором Джонсоном во вторник. Каждую конкретную единицу “жилья” или “образования” должен будет предоставить какой-то человек или группа людей, и предоставление ее одному человеку обязательно означает отказ в ней другим людям. Поэтому такие желанные вещи, как “всеобщие права человека”, логически принципиально нереализуемы.

Право на самопринадлежность непосредственно ведет к праву на свободу; мы даже можем сказать, что “право на жизнь” и “право на свободу” — это просто два способа выражения одного и того же. Если люди владеют собой и имеют как право, так и обязанность предпринимать действия, необходимые для своего выживания и процветания, то они должны располагать свободой мысли и действий. Свобода мысли — это очевидное следствие самопринадлежности, хотя в принципе свободу мысли трудно ограничить. Кто может регулировать содержимое чьего-либо ума? Свобода слова также логически подразумевается в праве самопринадлежности. Многие государства пытались запретить или ограничить свободу слова, однако речь по своей природе мимолетна, поэтому контролировать ее сложно. Свобода печати — в наше время сюда входят теле- и радиовещание, кабельное телевидение, электронная почта и другие новые формы коммуникаций — это аспект интеллектуальной свободы, на которую чаще всего покушаются деспотические правительства. А защищая свободу печати, мы обязательно говорим о правах собственности, поскольку идеи выражаются через собственность на типографии, учебные аудитории, автомобили с громкоговорителями, рекламные щиты, радиооборудование, частоты вещательного диапазона, компьютерные сети и т. д.

Права собственности

В действительности владение собственностью — это обязательное следствие самопринадлежности, поскольку все действия человека связаны с собственностью. Как еще можно искать счастье? Нам по крайней мере нужно место, где можно было бы стоять. Нам нужно право использовать землю и другую собственность для производства новых товаров и услуг. Мы увидим, что все права могут быть поняты как права собственности. Это положение часто вызывает споры и не всегда легко для понимания. Многие спрашивают, почему мы не можем добровольно совместно владеть нашими товарами и собственностью?

Собственность — это необходимость. “Собственность” не означает просто землю или какое-либо иное материальное благо. Собственность — это все, что люди могут использовать, контролировать или чем могут распоряжаться. Право собственности означает свободу пользования, владения и распоряжения объектом. Имеет ли эта необходимость порочный и эксплуатирующий характер? Вовсе нет.

Если бы наш мир не характеризовался редкостью благ, нам бы не нужны были права собственности. То есть, если бы мы располагали бесконечным количеством всего, что хотят иметь люди, не было бы необходимости в теории о том, как все это распределять. Однако редкость благ — основная характеристика нашего мира. Заметьте, что редкость не подразумевает бедность или недостаток предметов первой необходимости. Редкость просто означает, что желания человека в принципе неограниченны, поэтому нам всегда не хватает ресурсов для удовлетворения всех своих желаний сразу. Даже аскет, подавивший свое влечение к материальным благам и довольствующийся лишь самым необходимым, столкнется с наиболее фундаментальной редкостью: ограничениями своего тела, жизни и отпущенного ему времени. Время, посвящаемое молитве, он не сможет потратить на ручной труд, чтение священных текстов или совершение добрых дел. Ни увеличение богатства общества, ни безразличие к материальным благам не избавят нас от необходимости делать выбор, а следовательно, принимать решения о том, кто будет использовать производственные ресурсы.

Мы никогда не сможем упразднить права собственности, как обещают социалистические фантазеры. Существование вещей подразумевает, что кто-то обладает властью их использовать. В цивилизованном обществе люди не согласны с тем, чтобы власть принадлежала просто самому сильному или самому жестокому человеку; они хотят иметь теорию справедливого владения титулами собственности. Когда социалистические правительства “упраздняют” собственность, они обещают, что всем имуществом будет владеть общество в целом. Однако поскольку — жизненна теория или нет — лишь один человек может съесть конкретное яблоко, спать в конкретной кровати или стоять в конкретном месте, то кто-то должен решить, кто именно это будет. Этот кто-то — партийный чиновник, бюрократ или царь — и является реальным обладателем права собственности.

Либертарианцы считают: право самопринадлежности означает, что люди должны иметь право приобретать собственность и обмениваться ею, удовлетворяя свои потребности и желания. Чтобы накормить себя, дать кров нашим семьям или открыть дело, мы должны использовать собственность. А чтобы люди были готовы делать сбережения и инвестировать, они должны быть уверены, что их права собственности защищены законом и никто не придет и не конфискует созданное ими богатство, будь то засеянное поле, построенный дом, приобретенный автомобиль или сложная корпорация, представляющая собой сеть договоров между множеством людей.

Первоначальное обретение собственности. Прежде всего, как люди приобретают имущество? Возможно, если бы космический корабль с людьми прибыл на Марс, конфликтов по поводу земли не возникло. Просто выбирай место и начинай строить или сажать. Однажды некий карикатурист изобразил, как один пещерный человек говорит другому: “Давай разделим землю на небольшие участки и продадим их”. В такой ситуации абсурдность предложения очевидна. Почему? А кто будет покупать эти участки? И на что? Однако с ростом населения возникает необходимость решать, кому принадлежит какой участок земли, источник воды или частота вещательного диапазона. Один способ приобретения собственности описал Джон Локк: кто первый “соединяет свой труд с” участком земли, тот приобретает на него право. Посредством соединения своего труда с участком до этого никому не принадлежавшей земли он сделал ее своей. После этого он имеет право построить на ней дом, огородить забором, продать или распорядиться ею иным образом.

Право собственности на каждую вещь состоит из набора правомочий, которые могут быть разделены. С одним объектом может быть связано столько прав, сколько аспектов насчитывается у данного объекта. Например, вы можете купить или взять в аренду право бурить нефть на определенном участке земли, но не заниматься на нем фермерством или строительством. Вы можете владеть землей, но не владеть водой под ней. Вы можете преподнести свой дом в качестве благотворительного дара, но сохранить право жить в нем до конца жизни. Как писал в книге “Свобода против власти” Рой Чайлдз: “До появления технологии вещания посредством электромагнитных волн определенные виды объектов… не могли быть собственностью, поскольку не существовало технологических средств, с помощью которых их можно было идентифицировать”. Но как только была понята физическая природа вещания, мы смогли создать права собственности на частоты. Чайлдз продолжает: “По мере усложнения общества… и развития технологий появляющиеся виды собственности становятся все более и более сложными”.

Принцип гомстеда — первоначального приобретения права собственности теми, кто первый использовал и преобразовал собственность, — может работать по-разному для разных видов собственности. Например, в естественном состоянии, когда большая часть земли никому не принадлежит, для приобретения прав собственности достаточно просто разбить лагерь на участке земли и быть там. Закладка фундамента дома и начало его строительства, безусловно, создадут право собственности. Права на воду — в озерах, реках или подземных резервуарах — традиционно приобретались иначе, чем права на землю. Когда в 1920-х годах началось использование частотного диапазона для радиовещания, как правило, применялся принцип гомстеда: начните вещание на определенной частоте, и вы приобретете право продолжать ее использовать. (Задача правительства во всех этих случаях — просто защищать, как правило с помощью судов, права, которые люди приобретают сами.) Важно иметь определенный способ установления прав собственности и возможность передавать их от одного человека к другому на основе взаимного согласия.

Права собственности — это права человека. Что конкретно означает “владеть собственностью”? Можно привести определение Яна Нарвесона: “[Выражение] ‘х является собственностью А’ означает, что А имеет право определять направление использования х”. Обратите внимание, что право собственности — это не право самой собственности или право, принадлежащее предмету собственности, как часто говорят оппоненты прав собственности. Нет, право собственности — это право человека на собственность, право отдельного человека использовать собственность, которую он справедливым путем приобрел, и распоряжаться ею. Права собственности — это права человека. В самом деле, как упоминалось выше, все права человека могут рассматриваться как права собственности, вытекающие из одного фундаментального права на самопринадлежность, нашего права собственности на свое тело. Как писал Мюррей Ротбард в книге “Власть и рынок”:

…в глубинном смысле нет вовсе никаких прав, кроме прав собственности… Это утверждение истинно в нескольких отношениях. Во-первых, каждый человек от рождения хозяин самому себе, собственной личности. В истинно свободном обществе “человеческое” право каждого человека — это, в сущности, его право собственности на самого себя, из этого права собственности проистекает его право на продукты его труда.

Во-вторых, так называемые «права человека» могут быть сведены к праву собственности… например, “право человека” на свободу слова. Это право предполагает, что каждый может высказывать все, что захочет. Обычно при этом упускают вопрос: где? Где человек имеет право высказываться? Во всяком случае, не на частной территории какого-либо постороннего человека. Короче говоря, он обладает этим правом, только когда находится на собственной территории или на территории того, кто позволяет ему это — на основе договора о дарении или об аренде недвижимости. Таким образом, не существует отдельного “права на свободу слова”; есть только право собственности: право свободно распоряжаться своей собственностью или вступать в договорные отношения с другими собственниками [включая тех, чья собственность, возможно, состоит только из их собственного труда].

Если понимать свободу слова таким образом, то становится очевидной ошибка судьи Оливера Уэнделла Холмса, заявившего, что право на свободу слова не может быть абсолютным, поскольку в заполненном зрителями театре ни у кого нет права криком “Пожар!” поднимать ложную панику. Кто может кричать “Пожар!”? Либо владелец театра или один из его агентов, либо кто-то из зрителей. В первом случае получится, что владелец театра обманул своих клиентов: он продал им билеты на спектакль или фильм, а затем прервал представление, не говоря уже о том, что подверг опасности их жизни. Если это сделает кто-то из зрителей, то он тем самым нарушит условия своего договора: его билет дает ему право наслаждаться представлением, а не прерывать его. Довод о ложных криках “Пожар!” в заполненном зрителями театре не может служить причиной ограничения права свободы слова; этот пример показывает, как права собственности позволяют разрешать проблемы, и свидетельствует о необходимости их защищать и обеспечивать их соблюдение.

Аналогичный анализ применим к широко обсуждаемому праву неприкосновенности частной жизни. В деле 1965 года Грисвольд против штата Коннектикут [Griswold v. Connecticut] Верховный суд опротестовал закон штата, запрещающий использование противозачаточных средств. В “полутени, образованной отсветами” разных частей Конституции судья Уильям Дуглас выискал право на неприкосновенность частной жизни для супружеских пар. В течение тридцати лет консерваторы, такие, как судья Роберт Борк, высмеивали столь неопределенное, беспочвенное рассуждение. Несмотря на это, полутень постепенно распространялась: вначале на право не состоящих в браке пар пользоваться противозачаточными средствами, потом на право женщин на прерывание беременности, пока наконец в 1986 году неожиданно не выяснилось, что отсветов недостаточно, чтобы распространить эту полутень на гомосексуальные акты, осуществляемые по взаимному согласию в частной спальне. Теории неприкосновенности частной жизни, выведенной из права собственности, не нужны никакие полутени и отсветы — неизбежно оказывающиеся весьма расплывчатыми, — чтобы прийти к выводу, что человек имеет право покупать противозачаточные средства у тех, кто желает их продать, или вступать в сексуальные отношения с выразившими согласие партнерами в собственном доме. Принцип “мой дом — моя крепость” обеспечивает более прочную основу для неприкосновенности частной жизни, чем “полутень, образованная отсветами”.

От тех, кто отвергает либертарианский принцип прав собственности, требуется больше, чем просто критика. Они должны предложить альтернативную систему, которая бы столь же эффективно определяла, кто может использовать каждый конкретный ресурс и каким образом, гарантировала, чтобы о земле и другом имуществе адекватно заботились, предоставляла базу для экономического развития и избавляла от войны всех против всех, которая может начаться, когда контроль над ценными ресурсами четко не определен.

Генетическая теория справедливости Нозика

В вышедшей в 1974 году книге “Анархия, государство и утопия” гарвардский философ Роберт Нозик весьма доходчиво разъяснил альтернативные концепции прав собственности. Этот предмет часто называют “справедливостью распределения”, однако данный термин уводит обсуждение в сторону. Как указывает Нозик, этот термин подразумевает, что существует некий процесс распределения, который, возможно, был искажен и который нам, вероятно, хотелось бы исправить. Однако в свободном обществе централизованное распределение ресурсов отсутствует. Милтон Фридмен рассказывал о своем визите в Китай в 1980-х годах, где один из министров спросил его: “Кто в Соединенных Штатах отвечает за распределение материалов?” От такого вопроса Фридмен едва не лишился дара речи, и ему пришлось объяснять, что в рыночной экономике нет человека или комитета, “ответственного за распределение материалов”. В развитой экономике миллионы людей производят товары на основе сложной сети контрактов, а затем обмениваются ими. Как говорит Нозик: “Все, что человек получает, он получает от других людей в обмен на что-то другое или в виде подарка”.

Нозик утверждает, что в области прав собственности существует два подхода к вопросу справедливости. Первый — исторический: если люди приобрели свою собственность честно, они имеют на нее право, и будет неправильно применять силу для перераспределения собственности. Второй основан на образцах, или конечных результатах, или, как их называет Нозик, “текущих временных срезах”. То есть “справедливость распределения определяется тем, как распределены вещи (кто чем владеет), и оценивается в соответствии с некоторым структурным принципом справедливого распределения”. Защитники распределения в соответствии с образцом не спрашивают, было ли имущество приобретено честно, — они смотрят, соответствует ли сегодняшний образец распределения тому, что они считают правильным образцом. Люди могут предпочитать различные образцы: белые должны иметь больше собственности (или денег, или чего-либо еще), чем черные, христиане должны иметь больше, чем евреи, умные люди должны иметь больше, хорошие люди должны иметь больше, люди должны иметь то, что им нужно. Некоторые из этих положений вызывают отвращение. В пользу других могут высказываться ваши друзья или другие достойные люди. Но у всех них имеется нечто общее: они исходят из предположения, что справедливость распределения определяется тем, кто чем владеет, безотносительно к тому, как оно было получено. Однако в основе сегодняшней критики капитализма обычно лежит один из вариантов уравниловки: “каждый должен иметь одинаковую собственность” или “недопустимо, чтобы кто-то имел более чем в два раза больше, чем кто-то другой” или так далее в том же духе. Именно эту альтернативу либертарианству мы будем рассматривать.

Нозик формулирует свою генетическую теорию справедливости следующим образом: во-первых, люди имеют право завладевать собственностью, которая никому не принадлежит. Это принцип справедливости приобретения. Во-вторых, люди имеют право дарить свою собственность другим или добровольно обмениваться ею с другими. Это принцип справедливости передачи. Таким образом:

Если бы мир был совершенно справедливым, следующее индуктивное определение полностью бы покрыло предмет справедливости владения имуществом:

1. Человек, который получает имущество в соответствии с принципом справедливости приобретения, получает право на такое владение.

2. Человек, который получает имущество в соответствии с принципом справедливости передачи от кого-то другого, кто имеет право на это имущество, получает право на это имущество.

3. Никто не имеет права на владение имуществом, если оно не приобретено в соответствии с (последовательным) применением пунктов 1 и 2.

Полный принцип распределительной справедливости просто гласил бы, что распределение произведено справедливо, если все имеют право на владение имуществом, которое они получили в ходе распределения. Распределение справедливо, если возникает из другого справедливого распределения на основе законных методов. Как только люди получают собственность (включая неотторжимые от них умственный и физический труд их разума и тела), они могут законно обменивать ее на любую другую собственность, которая была законно приобретена их контрагентом по сделке. Они также могут подарить ее. Но чего люди делать не могут, так это отбирать собственность другого человека без его согласия.

Затем Нозик обсуждает вопрос равенства в знаменитом разделе своей книги “Как свобода разрушает образцы”. Предположим, что за отправную точку мы берем общество, где богатство распределено методом, который вы считаете наилучшим. Это может быть метод, согласно которому любой христианин имеет больше, чем любой еврей, или что всей собственностью (за исключением наших личных тел) владеют члены коммунистической партии или кто-либо иной. Предположим, что ваш любимый образец состоит в том, чтобы все люди располагали одинаковым количеством богатства и наше гипотетическое общество полностью ему соответствует. А теперь пусть произойдет всего одно событие.

Представьте, что рок-группа Pearl Jam отправляется в концертное турне. Билеты на их концерт стоят 10 долларов. За все турне их концерты посетит 1 миллион человек. В конце турне 1 миллион человек станет на 10 долларов беднее, чем они были до того, а участники Pearl Jam будут на 10 млн долларов богаче, чем все остальные члены общества. Возникает вопрос: богатство теперь распределено не поровну. Является ли это несправедливым? И если да, то почему? Мы согласились, что в самом начале распределение богатства было справедливым, поскольку оговорили, что оно соответствует вашему видению справедливого распределения. При этом каждый человек по определению получил право на деньги, которые у него на тот момент были, и тем самым получил право тратить их по своему выбору. Многие реализовали свои права, и теперь музыканты из Pearl Jam богаче, чем кто-либо другой. Неправильно ли это?

Все люди, посетившие их концерты, решили потратить свои деньги именно таким образом. Но ведь они могли купить альбомы Майкла Джексона, сухой завтрак или газету New York Review of Books. Они могли отдать деньги Армии спасения или фонду “Среда обитания человека”. Если они имели право на деньги, которые у них были вначале, они, разумеется, имеют право тратить их, и этом в случае образец распределения богатства изменится.

Каким бы ни был образец, когда одни люди решают потратить свои деньги, а другие решают предложить им соответствующие товары или услуги, чтобы иметь больше денег, которые можно потратить, образец будет постоянно меняться. Кто-то обратится к Pearl Jam и предложит рекламировать их концерты в обмен на часть сбора от билетов или будет производить и продавать их альбомы. Кто-то откроет типографию для изготовления билетов для их концертов. Как говорит Нозик, чтобы не допустить неравенства богатства, необходимо “запретить капиталистические акты между взрослыми, достигшими возраста согласия”. Далее он указывает, что “без постоянного вмешательства в жизнь людей” невозможно поддерживать ни один образец распределения. Либо вы должны постоянно препятствовать людям тратить деньги по их выбору, либо вам придется постоянно — или через регулярные промежутки времени — отбирать у людей деньги, которые решили им дать другие.

Теперь легко сказать, что мы не возражаем, чтобы рок-музыканты становились богатыми. И разумеется, тот же принцип применяется и к капиталистам, даже к миллиардерам. Если Генри Форд изобретет машину, которую люди хотят купить, Билл Гейтс — компьютерную операционную систему, Сэм Уолтон — дешевый и эффективный способ продажи товаров народного потребления и нам позволено тратить свои деньги по своему усмотрению, то они будут богатеть. Чтобы помешать этому, нам пришлось бы запретить лицам, достигшим возраста согласия, расходовать собственные денег по своему усмотрению.

Вам не терпится поговорить о детях? Справедливо ли, чтобы дети магнатов, в отличие от нас с вами, рождались в большем достатке, возможно ведущем к более качественному образованию? Данный вопрос свидетельствует о неправильном понимании природы сложного общества. В первобытной деревне, состоящей из небольшого числа людей, которые, вероятнее всего, являются разросшейся семьей, вполне уместно распределять добычу племени и другие блага на основе “справедливости”. Однако разнородное общество никогда не согласится на “честное” [fair] распределение благ. Мы можем согла-возможность оставлять у себя то, что они произвели. Это означает не то, что сын Генри Форда имел “право” унаследовать богатство, а то, что Генри Форд имел право получить богатство и затем передать его тому, кому пожелает, включая своих детей. Распределение, осуществляемое центральной властью, — подобно тому, как отец выдает вам деньги на карманные расходы или учитель выставляет оценки, — может считаться справедливым или несправедливым. Сложный процесс, в ходе которого миллионы людей производят товары и продают или дарят их другим, — это совсем другое дело, и нет смысла судить его на основе правил справедливости, которые применимы к небольшой централизованно управляемой группе.

Согласно генетической теории справедливости, люди имеют право обмениваться своим справедливо приобретенным имуществом. Некоторые идеологии придерживаются принципа “каждому по его —.” Принцип Маркса — “от каждого по способностям, каждому по потребностям”. Обратите внимание, что Маркс разделяет производство и распределение; эти два условия разделены некой властью, решающей, каковы ваши способности и мои потребности. Нозик предлагает либертарианскую рекомендацию, объединяющую производство и распределение в справедливую систему:

От каждого по тому, что он предпочитает делать, каждому по тому, что он делает для себя (возможно, с помощью других, полученной на основе договоров) и что другие желают сделать для него и решают дать из того, что им было дано ранее (согласно этой максиме) и что они еще не израсходовали или не передали.

Здесь недостает энергии хорошего лозунга. Поэтому, перефразируя Нозика, мы можем резюмировать только что сказанное следующим образом:

От каждого по тому, что он выбирает, каждому по тому, как его выбирают.

Аксиома неагрессии

Каковы пределы свободы? Вывод из либертарианского принципа, гласящего, что “каждый человек имеет право жить так, как он считает нужным, если он не нарушает равные права других ”, таков:

Ни у кого нет права совершать агрессию в отношении человека или чьей-либо собственности.

Это то, что либертарианцы называют аксиомой неагрессии, являющейся главным принципом либертарианства. Обратите внимание, что аксиома неагрессии не запрещает ответного применения силы, например для возврата украденного имущества, для наказания тех, кто нарушил права других, для возмещения ущерба или даже для предотвращения вреда, который может причинить другой человек. Она лишь утверждает, что неправильно применять силу в отношении человека или его имущества, или угрожать ее применением, если сам он не сделал ничего подобного. Поэтому справедливость запрещает убийство, изнасилование, нападение, грабеж, похищение людей и мошенничество. (Почему запрещено мошенничество? Разве оно является применением силы? Да, поскольку мошенничество — это разновидность воровства. Если я пообещал за 1 доллар продать вам пиво Heineken, а в действительности дал Bud Light, это значит, я украл у вас доллар.)

Как я отмечал в главе 1, большинство людей привычно верят в нравственный кодекс и живут по нему. Либертарианцы считают, что этот кодекс должен применяться единообразно, как к действиям людей, так и к действиям правительств. Права не кумулятивны; нельзя сказать, что права шести человек перевешивают права трех человек, поэтому шестеро могут забрать собственность трех. Точно так же не может и миллион человек “объединить” свои права, чтобы забрать собственность тысячи. Вот почему либертарианцы осуждают действия правительства, отнимающие нашу личность или нашу собственность или угрожающие нам штрафами или тюрьмой за то, как мы живем своей личной жизнью, или за то, что мы вступаем в добровольные отношения (включая коммерческие сделки) с другими людьми.

С либертарианской точки зрения, свобода — это состояние, когда право отдельного человека на самопринадлежность и его право собственности не нарушаются. Философы иногда называют либертарианскую идею о правах “негативной свободой”, в том смысле, что она налагает на других только негативные обязательства — обязанность не совершать агрессию против других. Однако для каждого индивидуума, как говорит Айн Рэнд, право — это моральный призыв к позитивному — “его свободе действовать в соответствии с его собственными суждениями, его собственными целями, по его добровольному, невынужденному выбору”.

Коммунитарианцы иногда говорят, что “с точки зрения морали язык прав не полон”. Это верно; права имеют отношение только к определенной сфере нравственности — действительно весьма узкой области, — не ко всей морали. Права устанавливают определенные минимальные стандарты того, как мы должны вести себя друг с другом: мы не должны убивать, насиловать, грабить или иным образом совершать агрессию против других. Говоря словами Айн Рэнд: “Предварительное условие цивилизованного общества — исключение физической силы из общественных отношений, из чего следует принцип, что, если люди желают иметь дело друг с другом, они могут делать это только посредством разума: путем обсуждения, убеждения и добровольной, невынужденной договоренности”. Однако защита прав и основание мирного общества есть только предварительное условие цивилизации. Ответы на большую часть важных вопросов о том, как нам следует обращаться с другими людьми, должны даваться на основе иных моральных максим. Это не означает, что идея прав недействительна или неполна в той сфере, где она применяется; это означает, что большая часть решений, принимаемых нами каждый день, включает в себя выбор, пределы которого в широком смысле ограничены обязательством уважать права всех остальных.

Следствия из естественных прав

Базовые принципы самопринадлежности, закона равной свободы и аксиомы неагрессии бесконечно богаты следствиями. Либертарианцы могут противопоставить столько же прав, сколькими способами государство задумает регулировать и экспроприировать жизнь людей.

Наиболее очевидное и возмутительное посягательство на право самопринадлежности — недобровольное рабство. С незапамятных времен люди предъявляли претензии на право держать других в рабстве. Рабство не всегда было расовым; обычно оно начиналось с пленения побежденных в войне противников. Победители превращали пленных в рабов. Величайшим либертарианским крестовым походом в истории была попытка отменить систему рабского труда, кульминацией которого стало аболиционистское движение XIX века и героическая Подземная железная дорога[24]. Однако, несмотря на Тринадцатую поправку к Конституции, отменившую недобровольное рабство, мы по сей день сталкиваемся с его проявлениями. Что представляет собой воинская повинность — призыв на военную службу, — как не временное рабство (с трагическими и окончательными последствиями для тех, кто погибает во время службы в армии)? Сегодня нет другого вопроса, который бы так четко отделял либертарианцев от тех, кто ставит коллективное выше индивидуального. Либертарианец убежден, что если страна того стоит, то ее будут защищать добровольно, и одни люди не имеют права заставлять других отдавать один или два года жизни, а возможно, и саму жизнь, без собственного согласия. Основной либеральный принцип достоинства индивидуума нарушается, когда индивидуумы считаются национальными ресурсами. Некоторые консерваторы (сенатор Джон Маккейн и Уильям Бакли-младший) и некоторые сегодняшние так называемые либералы (сенатор Эдвард Кеннеди и президент Фонда Форда Франклин Томас) отстаивают систему принудительной национальной службы, в соответствии с которой все молодые люди должны будут один или два года отработать на государство. Такая система была бы гнусным нарушением права человека на самопринадлежность, и мы можем только надеяться, что Верховный суд признает ее неконституционной ввиду противоречия Тринадцатой поправке.

Свобода совести

Большинству людей будет нетрудно увидеть связь либертарианства с принципами свободы совести, свободы слова и свободы личности. Современные идеи либертарианства зародились в борьбе за веротерпимость. Что может быть более свойственным человеку, более личным, чем его мысли? Идеи естественных прав и сфера неприкосновенности частной жизни появились тогда, когда религиозные диссиденты разработали аргументы в защиту веротерпимости. Свобода слова и свобода печати тоже являются аспектами свободы совести. Никто не имеет права мешать другому человеку выражать свои мысли и убеждать других в правильности своего мнения. Сегодня этот довод должен распространяться на радио и телевидение, включая кабельное, Интернет и другие формы электронных коммуникаций. Люди, не желающие читать книги, написанные коммунистами (или либертарианцами!), смотреть жестокие фильмы, скачивать из Интернета порнографические фотографии, и не обязаны это делать; однако у них нет права мешать другим поступать в соответствии с их выбором.

Государство вмешивается в свободу слова множеством способов. Американское государство постоянно пытается запретить или регулировать якобы непристойные, вульгарные или порнографические фильмы и литературу, несмотря на четкую формулировку Первой поправки: “Конгресс не должен издавать ни одного закона… ограничивающего свободу слова или печати”. Как гласил заголовок статьи в журнале Wired: “Какое слово в выражении ‘ни одного закона’ вам непонятно?”

Либертарианцы видят в американском праве десятки нарушений свободы слова. Совсем недавно в законе 1996 года, регулирующем связь через Интернет, было запрещено распространение информации об абортах. Федеральное правительство часто использует свою почтовую монополию, чтобы не допустить доставку морально или политически оскорбительных материалов. Радио- и телевещатели должны получать федеральные лицензии и соответствовать различным федеральным правилам относительно содержания вещания. Бюро по контролю за продажей спиртных напитков, табачных изделий и огнестрельного оружия запрещает производителям вина и других алкогольных напитков помещать на этикетках сведения о результатах медицинских исследований, говорящих о том, что умеренное употребление алкоголя снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний и увеличивает продолжительность жизни, хотя в последних руководствах по диете, издаваемых Министерством здравоохранения и социальных служб, об этой пользе сообщается. В 1990-х годах более десяти штатов приняли законы, запрещающие публично порочить качество скоропортящихся продуктов, т. е. фруктов и овощей, без наличия подтверждающих “научных исследований, фактов или данных”.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.