Король Уолл-стрит

Король Уолл-стрит

Глава 45. Когда стоит вызывать тягач

Омаха • 1982-1989 годы

После круиза на Queen Elisabeth II Сьюзи Баффет продолжала слушать истории мужа о Миссис Би и всех остальных его увлечениях, но при этом отступила от него на то же расстояние, что и все остальные. Почти каждый день они с Уорреном общались с помощью специальной «горячей линии», установленной в ее квартире. Стоило раздаться телефонному звонку, как она моментально вскакивала с места. «Это Уоррен!» —? восклицала она и прерывала любой разговор или дело, чтобы ответить на звонок. Как и прежде, он оставался для нее объектом ответственности номер один. Однако в те моменты, когда он в ней не нуждался, Сьюзи принадлежала самой себе.

Сьюзи переехала из своей крошечной квартиры в Gramercy Tower в другой закуток, расположенный на Вашингтон-стрит, рядом с фуникулером, с великолепным видом на залив. Она выбрала этот дом, потому что в нем жил Питер с женой Мэри и ее двумя дочерями. Он продолжал заниматься музыкой. Чтобы оплачивать текущие счета, Питер начал сдавать свою студию музыкантам, писал музыку на заказ для всех, кто был готов за нее заплатить. Среди таких была продюсерская компания Video West, а также авторы нескольких студенческих фильмов1.

За прошедшие годы Сьюзи потеряла родителей. Док Томпсон умер в июле 1981 года. Дороти Томпсон пережила его всего на тринадцать месяцев. Сьюзи была близка со своими родителями, их смерть оставила огромную рану в ее душе. Ее гиперактивность не уменьшилась — скорее, даже усилилась. Уоррен теперь воспринимал ее не так, как прежде, и его желание ублажить Сьюзи выразилось главным образом в увеличении денежных сумм, которые он ей выделял. В молодые годы Сьюзи мечтала купить в магазине огромное количество поздравительных открыток для всех друзей2. Постепенно это желание несколько трансформировалось и превратилось... в ежегодную атаку на обувной отдел магазина Bergdorf. Твердость Уоррена была поколеблена неумолимой реальностью. Он перестал контролировать траты Сьюзан, положившись только на ее здравомыслие. В любой момент она могла вернуть купленные вещи в магазин и распорядиться полученными деньгами по своему усмотрению. Разрываясь между желаниями купить два меховых жакета, она горестно спрашивала себя: «Почему я должна выбирать?» На это находился простой ответ: не нужно выбирать — лучше взять оба.

Ослабление финансовых пут лишь подпитывало склонность Сьюзи к щедрым действиям в отношении своих друзей — их пестрая коллекция росла с каждым днем. Раз вступив в круг общения Баффетов, никто и никогда не покидал его. Даже бывшая подружка Питера по колледжу работала у его матери секретаршей, несмотря на то что именно Сьюзи расстроила их отношения и запретила помолвку, когда Питер выразил первые сомнения в правильности предстоящего шага. Поток старых друзей, родственников-иждивенцев и массы новых знакомых в Сан-Франциско мог бы поглотить собой кого угодно, но Сьюзи Баффет была не такой, как остальные. Покинув Омаху и имея в своем распоряжении огромное количество денег, она воспряла духом. «Сколько денег тебе нужно на Рождество?» — спрашивал Уоррен. «Семидесяти пяти тысяч вполне хватит», — отвечала Сьюзи3. Он выдавал ей чек.

Особенно трепетно Сьюзи относилась к талантливым художникам, другим представителям творческих профессий, непризнанным гениям. Она стала покровительствовать художнику Эдварду Мордаку, писавшему яркие современные полотна, сама начала ткать отличные гобелены. Среди этих протеже особое место занимал ее племянник Билли Роджерс. Великолепный джазовый гитарист, Роджерс играл с различными группами, работал вместе с Би Би Кингом и достиг наибольшего успеха в составе группы Crusaders. Он был женат, имел сына и дом в Лос-Анджелесе, но предпочитал скитаться по Западному побережью и накачиваться наркотиками. Несмотря на это, Сьюзи верила в него, отказывалась махнуть на него рукой и всегда относилась к нему как к собственному сыну.

К 1984 году, когда число жертв СПИДа в Америке достигло двух тысяч, а еще две тысячи человек были признаны носителями ВИЧ, Сьюзи решила помочь гомосексуальному сообществу Сан-Франциско. Так как никто толком не понимал, каким образом распространяется болезнь и практически все общество пользовалось лишь отрывочной информацией, то преследования гомосексуалистов приобрели характер настоящей эпидемии362, многие называли СПИД «раком гомосексуалистов» и считали, что Господь наказывает геев за их отклонение от общепринятых человеческих норм4. Многие люди, отвергнутые своими семьями, считали Сьюзи «родной матерью». Она же, богатая замужняя женщина, активно вошла в новую социальную роль, предоставляя «тихую гавань» гомосексуалистам в первые годы кризиса, вызванного распространением СПИДа5.

Жизнь Сьюзи в Сан-Франциско напоминала хождение по натянутому канату. Официально она оставалась миссис Уоррен Баффет, но в то же время тайком мечтала о разводе и повторном браке. Люди, хорошо знавшие Сьюзи, полагали, что она решила «задержаться» в состоянии неопределенности, чтобы сделать приятное всем связанным с ней людям, избегая при этом размышлений о том, чего бы хотелось ей самой. По мнению множества друзей, Сьюзи отказывалась заглянуть внутрь себя. Вся история ее жизни свидетельствует о том, что она предпочитала никогда не заполнять свою душу одним человеком, а, напротив, дарить свое расположение многим. Сьюзи, имевшая все основания считать, что она способна управлять людьми, время от времени могла доверяться кому-то сверх меры. С увеличением числа людей, знавших о секретах личной жизни Сьюзи, ей становилось все сложнее лавировать между двумя главными мужчинами в своей жизни.

Сьюзи и ее бывший тренер по теннису провели часть 1983-го и начало 1984 года в путешествии по Европе, где она нашла массу новых друзей, но время от времени натыкалась и на старых знакомых из Омахи. В марте 1984 года Сьюзи приехала в Омаху на празднование 80-летия Лейлы. Там она впервые призналась Уоррену в том, что отчасти ее переезд в Сан-Франциско был связан с присутствием в ее жизни другого мужчины. Почему-то у Уоррена возникло впечатление, что если у Сьюзи и была с кем-то связь, то в прошлом и этого человека она встретила уже после отъезда из Омахи6.

Но, даже признавшись мужу в своей связи, Сьюзи кое-что утаила — она никогда не смогла бы бросить его. Они должны были остаться семейной парой.

Узнав о романе своей жены, Уоррен не покончил с собой — хотя кому-то такой исход мог показаться вполне вероятным. Однако он тем не менее потерял три килограмма веса чуть ли не за сутки. Ему предстояло осмыслить несколько шокирующих фактов — в частности, то, что Сьюзи расходовала деньги, которые он столь щедро ей отсыпал, на действия, которые он никогда бы не одобрил (если бы знал о них). Его и без того небольшая любовь к дому в Лагуна-Бич испарилась.

На дне рождения Лейлы он выглядел осунувшимся, но вел себя точно так же, как и на прочих семейных сборищах. Не претерпели особых изменений и его отношения с Астрид, которая ничего не знала о случившемся. Он замуровал себя в офисе Berkshire под бдительной защитой Глэдис и по уши погрузился в работу. Он никогда и никому не рассказывал о крушении прекрасной иллюзии, которую представлял собой его брак. Вместо этого, как всегда, он предпочел «слить в сточную трубу» неприятные воспоминания.

* 363 363

Умирала и его мечта о поддержании нормальной деятельности Berkshire Hathaway, хотя древние ткацкие станки, швейные машины и старые приводные колеса еще продолжали устало скрипеть в цехах. В компании остались лишь 400 работников. Большинство из них было уроженцами Португалии, их возраст перевалил за 50, кое-кто мог изъясняться на английском языке лишь простейшими фразами. Многие страдали глухотой, вызванной ревом машин. Баффет уже не мог выжать ни одной унции искусственного шелка из оборудования без покупки новых прядильных и ткацких станков. Это был конец. В 1985 году он отключил Berkshire от систем жизнеобеспечения7. Для замены оборудования ему потребовалось бы не менее 50 миллионов долларов. Выставив предприятие на аукцион, он смог продать его за 163 122 доллара363.

Рабочие рассчитывали получить более высокое выходное пособие, чем полагалось по контракту, а кроме того, и зарплату за два месяца. С этой целью они захотели устроить встречу с Баффетом. Он ответил отказом, за что получил ярлык «бессердечного». Не исключено, что он просто не нашел в себе сил встретиться с ними лицом к лицу.

«В этом не было вины рабочих — они оказались в том же положении, что и крестьянские лошади в тот момент, когда у фермеров появился первый трактор. Такая участь ждала бы любого работника, которому исполняется 55 лет, который говорит только по-португальски, проработал в текстильном деле последние 30 лет и потерял на производстве слух. Другого ответа в данной ситуации не могло бы быть. Сложно представить себе этих людей переквалифицировавшимися, например, в программистов на краткосрочных курсах переподготовки».

«Как бы то ни было, увольняемые не могут быть полностью предоставлены сами себе. Конечно, свободный рынок позволяет делать в этой стране массу прекрасных вещей, но работникам нужна какая-то защищающая их система. Поскольку основными плодами свободного рынка пользуется общество, оно и должно нести основные расходы, связанные с полученными преимуществами». Разумеется, Уоррен не хотел брать на себя финансирование деятельности, на которую у государства не находится денег. Поэтому рабочие должны были получать в точности ту пенсию, которая полагалась им по условиям трудового договора. «Рынок несовершенен. Не стоит рассчитывать на то, что он сам по себе обеспечит достойную жизнь каждому отдельно взятому человеку».

К моменту закрытия фабрики текстильный бизнес превратился в крошечный и почти незаметный элемент в структуре холдинговой компании под названием Berkshire Hathaway. План Баффета состоял в том, что бизнес Berkshire Hathaway (способной к тому моменту поглощать огромные компании типа Nebraska Furniture Mart) будет развиваться за счет страхового направления. В течение 1970-х годов Баффет собрал воедино прежде разрозненную группу страховых компаний и переподчинил их National Indemnity для того, чтобы сделать большой прорыв. Это была прекрасная стратегия, однако на протяжении целого ряда лет в ее реализации было сделано довольно много ошибок.

Прежде всего ушел в отставку Джек Рингуолт. Затем произошел так называемый «инцидент с Omni», в ходе которого National Indemnity была обманута своим агентом. Этот инцидент грозил компании убытками в размере 10 миллионов долларов, если не больше. И хотя в итоге для его урегулирования потребовалась всего пара миллионов, данный инцидент был лишь первым в целой череде проблем, преследовавших страховые компании. В начале 1970-х годов Баффет купил небольшую компанию, занимавшуюся страхованием автомобилей и жилья. Компания прозябала, пока ее не возглавил новый управляющий. Примерно по такой же схеме происходили все остальные инвестиции Баффета в страховой бизнес — сначала компания по уши погрязала в проблемах, потом он вызывал «тягач». Чтобы вытащить некоторые компании из трясины, порой требовались мощные двигатели и лебедки. Berkshire приняла участие в страховой программе для рабочих Калифорнии. Они получали страховое возмещение в случае потери заработной платы и трудоспособности из-за несчастных случаев на производстве. К 1977 году одна из страховых компаний Баффета оказалась на грани «разрухи», когда раскрылось, что один из ее менеджеров берет взятки у страховых брокеров8. Протеже Баффета Дэн Гроссман отправился в Лос-Анджелес для спасения компании. Там он достаточно быстро обнаружил, что не понимает сути страхового бизнеса, куда более сложного и жесткого, чем могло бы показаться на первый взгляд. (К примеру, Верну Маккензи один раз пришлось специально ехать в командировку для того, чтобы вернуть права на дом и машину агента9.) Хотя превращение бухгалтера в страховщика было не совсем типичным, но в мире Баффета было принято считать, что толковому человеку все по плечу. Столкнувшись с необходимостью спасать тонущую компанию, Гроссман решил «вызвать тягач» и нанял опытного менеджера Франка Денардо, который начал понемногу выправлять ситуацию. Баффет нашпиговал очередной годовой отчет Berkshire похвалами в адрес Денардо.

В качестве эксперимента Баффет запустил компанию, занимавшуюся перестрахованием (то есть страхованием других страховых компаний). Для управления ею он пригласил на работу Джорджа Янга, скромного человека профессорского вида. Казалось, Янг знал, что делает. В компанию потекли деньги. Однако достаточно быстро оказалось, что поток выплат значительно превышает поток входящих платежей. Баффет попытался решить эту проблему вместе с Янгом, но затем передумал, благословил Гроссмана и отправил его в Нью-Йорк на очередную спасательную операцию. Задание, по словам Гроссмана, было «достаточно расплывчатым». «Он сказал: поговори с людьми из Lloyds и найди парочку перестраховочных сделок, которыми мы могли бы заняться». Гроссман быстро понял, что перестраховочный бизнес — дело для специалистов-профессионалов. Не получив никаких подробных инструкций, он остановился в конторе Руана и Канниффа и принялся серьезно изучать инвестиции в страхование.

Другим предприятием Баффета в области страхования было создание Homestate Companies — группы небольших страховых компаний, разбросанных по ряду штатов. Он руководствовался достаточно простой логикой: клиенты должны чувствовать себя более комфортно, если с ними работает человек на должности президента компании, а не менеджеры регионального офиса большой национальной страховой компании. В 1978 году Баффет писал, что результаты работы этих компаний оказались «разочаровывающими». Конечно, клиентам было приятно вести дела напрямую с президентами компаний, однако у крупных национальных игроков были свои преимущества, например опыт. Homestate Companies отчаянно нуждались в новом руководителе. Баффет не собирался решать эту проблему в одиночку. В данном случае не сработала и его обычная техника управления — вытащить из компании все излишки денежных средств и поднять цены. Хотя эта операция имела бы краткосрочный результат, но не привела бы к притоку средств в компанию. Его друг Том Мерфи любил говорить, что Баффет устанавливал для себя правило «делегирования максимума полномочий вплоть до полного отказа от участия»10. Он поставил руководить одной из таких компаний Верна Маккензи. В какой-то момент тот понял, что совершенно не разбирается в страховом бизнесе, опустил руки и сдался11. Тем временем Франк Денардо внезапно скончался от сердечного приступа в возрасте 37 лет. Бизнес по управлению компенсациями для рабочих Калифорнии вновь остался без руля и ветрил. Баффет опять вытащил Гроссмана из Нью-Йорка, чтобы бросить на этот участок.

Гроссман (в возрасте 26 лет) вдруг обнаружил себя в роли президента компании, для которой предотвращение мошеннических действий значило чуть ли не больше, чем рост продаж. Ему приходилось работать с клиентами, которые на протяжении десятилетий оказывались жертвами нечистоплотных страховых компаний. Его призывы к помощи отскакивали от Баффета, как масло от тефлоновой сковородки, что никак не способствовало наведению порядка. Гроссман был одним из многих людей, понявших, что накопившиеся завалы придется разгребать им самим. Этот яркий и трудолюбивый человек, с головой погрузившийся в бизнес, чувствовал себя «совершенно неквалифицированным» для того, чтобы управлять страховой компанией, в силу своей молодости и недостаточной подготовки. Баффет верил в него и не сомневался в том, что Гроссман сможет добиться успеха. Однако напряжение оказалось для Гроссмана чрезмерным, что усугубилось развалом его брака. В конце концов он заявил Баффету, что не в состоянии контролировать процесс, переехал в район залива Сан-Франциско и занялся самостоятельным управлением инвестициями12.

Баффет, страдавший, когда его кто-то покидал, упрашивал его остаться в составе Buffett Group. Многие члены группы любили Гроссмана — некоторые даже звонили ему, пытаясь отговорить от ухода. Но он чувствовал, что не сможет поддерживать должный уровень автономии, находясь рядом с Уорреном, Сьюзи и толпой зависимых от них и верящих им людей. Понимая, что он может проиграть все, что у него есть, он оборвал все связи с Баффетами. «Он просто развелся с ними», — сказал один его бывший друг, который понимал, почему Гроссман так сделал, но при этом считал его поступок неправильным.

Теперь в офисе стало меньше на одного человека, готового поддержать растущую страховую империю. Верн Маккензи почти не виделся с Баффетом. Он был полностью погружен в решение задачи, каким образом включить финансовые показатели Furniture Mart в отчетность Berkshire без того, чтобы показывать «нижнее белье Миссис Би». Во время странствований Гроссмана Баффет поставил на его место Майка Голдберга, бывшего консультанта из McKinsey, который когда-то работал на «Рикерсхаузер» в офисе Pacific Coast Stock Exchange. Голдберг, уроженец Бруклина, с сардонической проницательностью и тончайшим чувством юмора, обладал так называемым «страховым геном», состоявшим на треть из ловкости для гандикапа и на две трети — из скептицизма в отношении человеческой природы. Это позволяло ему освоить тонкости страхового бизнеса. Баффет начал посвящать общению с ним все больше времени — ему было свойственно тратить много времени на одного, а то и двух своих протеже.

С появлением Голдберга прежний учтивый и наполненный церемониями средне-западный стиль ведения бизнеса в офисе изменился до неузнаваемости. Менеджеры, которые, по мнению Голдберга, соответствовали своим должностям лишь на 90 процентов, отправлялись собирать вещи. По мере того как все больше людей вылетало из терпящих бедствие Homestate Companies, Голдберг начал приобретать все более пугающую репутацию. Он позвал в компанию нескольких новых людей, занимавшихся вопросами компенсации для рабочих и перестраховочными операциями. Кое-кто смог выдержать его натиск, другие не справлялись с работой в условиях столь насыщенной атмосферы и уходили.

Привычный для Голдберга метод состоял в том, чтобы вызывать к себе менеджеров и проводить с ними длительные беседы, безжалостно задавая огромное количество вопросов, чтобы понять, как они относятся к своей работе, и привить им нужный взгляд на вещи. Ценность столь детального и пристального отношения к работе в условиях повсеместного хаоса было сложно переценить. Один бывший менеджер называл работу с ним «движением в аэродинамической трубе». Люди, сумевшие выдержать давление Голдберга, получали возможность многому от него научиться. По словам одного бывшего сотрудника, он относился к тем людям, которые «подзывают такси истошным криком».

В течение всей первой половины 1980-х годов Голдберг упорно плыл против течения в попытках выровнять курс корабля.

В отличие от ситуации с разочаровавшей Баффета Hochschild-Kohn или находившейся в жалком состоянии Berkshire Hathaway (компаний, которых ему в принципе не стоило покупать) впервые получилось так, что достойные компании вместо нормального развития беспомощно погружались в трясину прямо на его глазах. Он верил в то, что Голдберг сможет спасти ситуацию. Однако импонировавший ему, но недостаточно скептичный Джордж Янг, возглавлявший перестраховочное подразделение, попал под влияние недобросовестных брокеров (эта проблема вообще достаточно типична для данной индустрии)364. Баффет к этому моменту следовал достаточно четкому алгоритму: он занимался рационализацией для того, чтобы избегать конфронтации и не увольнять не справляющихся с работой менеджеров. Он критиковал их косвенным образом, часто лишая бонусов, а иногда и ресурсов для работы, но особенно часто — отказывая им в похвалах. Чем большим становилось количество принадлежавших ему объектов, тем чаще он использовал эту технику. Тем, кто пытался найти в письмах для акционеров хоть какие-то новости о страховых компаниях, пришлось бы уподобиться Шерлоку Холмсу (который в одном из рассказов Артура Конана Дойла смог раскрыть преступление только благодаря тому, что заметил странную вещь: собака, охранявшая дом, в нужный момент не залаяла). Если в 1970-х годах Баффет не скупился на похвалы менеджерам своих страховых компаний, то позже он перестал упоминать в своих письмах какие бы то ни было названия страховых компаний или имена их менеджеров (исключения составляли лишь отлично работавшие GEICO и National Indemnity).

Тем не менее Баффет не перестал писать о страховой отрасли. Фактически в своем письме 1984 года он писал об этой индустрии больше, чем когда-либо. Однако он сам решил объединить страховые компании Berkshire и поэтому взял на себя вину за их плохие результаты, не называя при этом ни одной компании или менеджера, ответственных за мучительные потери. Продолжая извиняться на протяжении семи страниц, говоря о «ходячих мертвецах», конкуренции, потерях, преследующих его, он привел аналогию со счетами, приходящими на адрес человека, «похороненного в костюме, взятом напрокат». И хотя для него как для CEO подобный ход действий был вполне логичным, казалось, что он пытается предупредить возможную критику путем самобичевания.

К моменту, когда он писал эти строки, Баффет уже знал, что, невзирая на ужасные результаты, в компаниях происходят значительные улучшения. К следующему году страховые компании начали объединяться в единый мощный организм, силу которого он предсказывал. Они наконец-то начали генерировать денежный поток, который мог использоваться в качестве «сырья», питающего другие его компании.

К 1985 году уникальная бизнес-модель, сконструированная Баффетом, начала достигать своего максимального потенциала. Она не была похожа ни на один другой бизнес. Ее структура позволяла достичь значительного эффекта вследствие накопления средств, резко повышавшего уровень благосостояния акционеров.

Затем пришел момент, когда Голдберг нашел краеугольный камень всей структуры. И после этого цифры в отчетах стали чернее нефтяной скважиньГ.

Как-то раз, вспоминает Баффет, «я сидел на работе в субботу, а Майк Голдберг зашел ко мне в кабинет с Аджитом».

Аджит Джейн, родившийся в 1951 году, имел инженерную степень, полученную в престижном Индийском технологическом институте в Харагпуре, а перед тем как получить степень в области бизнеса в Гарварде, провел три года в индийском офисе IBM. Аджит был таким же скептичным и упертым человеком, как Баффет и Мангер. Никто и никогда не мог его переспорить. Баффет видел в Аджите самого себя, и тот быстро рос в его глазах, почти достигнув вершины, на которой прежде стояла лишь Миссис Би. «У него не было опыта работы в страховании. Мне просто понравился этот парень. Я был бы счастлив прицепиться к нему покрепче. Для меня открытие Аджита было куда важнее, чем открытие электричества. Это было чем-то великим по сравнению с любыми решениями, которые мы когда-либо принимали в Berkshire».

Баффет утверждал, что «ничего не добавлял» к качеству принимавшихся Аджитом решений. Но Уоррен далеко не был пассивным слушателем в телефонных разговорах между ними. Если ему и нравилось что-то в Berkshire Hathaway, то это была работа Джейна. Он любил, когда в сделках возникал элемент гандикапа. Ему нравились сложные переговоры, в которых огромную роль начинал играть темперамент, а огромные суммы денег выигрывались или проигрывались исключительно с помощью интеллекта и воли. Этот совершенно рациональный бизнес, в котором психология обеспечивала преимущество правильному типу личности, позволил использовать в полную силу все навыки Баффета. Хорошо освоивший навыки баффе-тирования Аджит был настолько близок к старому доброму «внебиржевому» рынку, насколько только можно себе представить в наши дни, и он обожал это делать.

Баффет «приклеился» к Аджиту, хаос рассеялся, и работа Голдберга была завершена. Он переключился на другое занятие — управление дочерним бизнесом Berkshire в области кредитования и недвижимости.

По всей видимости, Аджит не нуждался в продолжительном сне. Просыпаясь в пять или шесть часов утра, он спрашивал себя: «Кто сейчас не спит? Кому можно позвонить?» Вскоре его коллеги уже привыкли к длительным предрассветным разговорам с ним по вопросам перестрахования — не только по будням, но и по субботам и воскресеньям. Ежедневно в десять часов вечера Аджит созванивался с Баффетом, причем этот ритуал соблюдался вне зависимости от того, в какой временной зоне находился Аджит, постоянно путешествуя по всему миру.

Он появился в компании в самое правильное время. Цены на страховые услуги достигли своего пика. Он разместил рекламу в журнале Business Insurance: «Мы хотим большего — мы ищем сделки, страховая премия по которым превышает один миллион долларов». В этой рекламе совмещались склонность к зрелищным шагам и остроте мышления — типичные «признаки» Баффета. «У нас не было ни репутации, ни дистрибуционной системы», — вспоминает Баффет. Однако после публикации этого объявления к ним начало приходить все больше клиентов, и Аджит не занимался ничем, кроме как сделками, сделками, сделками13. 365

Глава 46. Рубикон

Омаха • 1982-1987 годы

1980-е годы были годами сделок — чаще всего финансировавшихся не собственными средствами, а займами. Индекс Доу-Джонса не сдвигался с места в течение семнадцати лет365. Инфляция уничтожала корпоративные прибыли, тем не менее компании не урезали фондов заработной платы, в результате чего каждый «белый воротничок» (в отличие от остальных) мог комфортабельно почивать на мягкой «подушке», набитой хрустящими купюрами. Руководители компаний развлекались, посещая курсы по обучению гольфу и выезжая на охоту. Значительная часть прибыли корпораций выводилась за счет сомнительных операций, за которыми не могла уследить неповоротливая бюрократия1. К началу 1980-х годов акции продавались по бросовым ценам, почти как костюмы из полиэстера. После того как Федеральную резервную систему возглавил Пол Волкер, процентная ставка, не так давно находившаяся на уровне астрономических 15 процентов, начала снижаться по мере того, как властям удалось поставить инфляцию под контроль. Проницательные финансисты заметили, что американский бизнес находится в начальной стадии потенциального пузыря. Благодаря низкой стоимости привлечения заемного капитала возможные покупатели могли использовать активы покупаемой компании в качестве обеспечения при получении кредитов для покупки самой этой компании — чем-то это напоминало стопроцентную ипотеку при покупке дома. Покупателям не нужно было вкладывать свои деньги. Стоимость покупки крупной компании была не выше, чем расходы по установке киоска по продаже прохладительных напитков366 367. Масса финансистов вернулась на Уолл-стрит с намерением забить нескольких откормленных агнцев с помощью острого ножа заемных средств. Начался бум слияний.

«Мы берем доходы или прочую ценность, которая должна была бы отойти акционерам, и используем эти средства в интересах компаний, — говорил об этой ситуации Джером Кольберг, один из первых финансистов, занявшихся массовой скупкой контрольных пакетов акций. — Корпоративная Америка несет основную ответственность за сложившуюся ситуацию. Можно задаться вопросом: почему они сами не сделали того, что делаем мы?»2

В 1984 году напряжение еще возросло после того, как рынок обратил внимание на так называемые «мусорные облигации». К этим ценным бумагам (имевшим и другое, более вежливое название «падшие ангелы») относились облигации компаний типа Penn Central Railroad, пытавшихся выбраться из состояния банкротства или балансирующих на грани краха368. В обычных условиях компании крайне редко занимались выпуском мусорных облигаций с высокими купонными выплатами — подобные действия, как правило, ассоциировались с высоким кредитным риском. Выпуск мусорных облигаций часто считался отчаянным или по крайней мере «туманным» шагом.

В прежние времена люди, работавшие на Уолл-стрит с мусорными облигациями, считались кем-то вроде торговцев наркотиками или старьевщиков. Лишь немногие банкиры соглашались работать с подавленными руководителями компаний, желавших выпустить мусорные облигации, или специалистами по «проблемным долгам» и проводившими дни напролет за изучением отчетности, в спорах с юристами, занимающимися вопросами банкротства, взбешенными инвесторами или отчаявшимися менеджерами.

Все изменилось после того, как Майкл Милкен, главный «старьевщик» динамично развивавшегося инвестиционного банка Drexel Burnham Lambert, стал самым влиятельным человеком на Уолл-стрит с помощью одного простого факта. Если инвестиции в отдельно взятых «падших ангелов» могли считаться рискованным предприятием, то покупка пучка облигаций таковым не являлась, так как в среднем более высокая норма прибыли вполне компенсировала возможные риски. Иными словами, набор мусорных облигаций в совокупности обладал запасом прочности — так же, как и «сигарные окурки».

Достаточно быстро финансовые менеджеры перестали думать о том, что играют в рулетку с деньгами своих клиентов, и начали активно включать мусорные облигации с высокими купонными выплатами в их портфели. Достаточно быстро выпуск мусорных облигаций превратился в уважаемое дело. Захват сильных компаний теперь мог осуществляться с помощью выпуска мусорных облигаций, в результате чего прежде нормальные балансовые отчеты становились похожими на швейцарский сыр, испещренный дырками долговых обязательств. Корпоративные рейдеры, вооруженные мусорными облигациями, осуществляли недружественные поглощения, цель которых заключалась в том, чтобы обобрать компанию до нитки. Их потенциальные жертвы обычно бросались к любому более или менее дружелюбному покупателю. Это позволяло заработать настолько ошеломляющие деньги, что банки перестали ждать, когда к ним обратятся клиенты, а сами вышли на охоту. Их аналитики прилежно изучали компании из рейтинга S&P 1000, примерно так же, как в свое время Баффет штудировал страницы Moody’s Manual в поисках «сигарных окурков». Оргия поглощений приковала к себе внимание общественности. Ежедневные газеты были переполнены рассказами о столкновениях эго финансовых титанов. Майкл Милкен ежегодно проводил конференцию по вопросам работы с мусорными облигациями под названием «Бал хищников»3, которая и дала название всей этой эпохе.

Баффет презирал подобные сделки, с помощью которых богатство отнималось у акционеров и передавалось менеджерам компаний и корпоративным рейдерам, которым с большой охотой и за небольшую плату помогала масса банкиров, брокеров и адвокатов369. «Мы не занимаемся недружественными поглощениями», — говорил он. Сделки 1980-х годов отталкивали его прежде всего из-за того, что были связаны со значительными долгами. Люди, воспитанные в годы депрессии, с предубеждением относились к чужим деньгам, прибегая к займам лишь при самом плохом сценарии развития событий. Однако в 1980-х годах финансирование с помощью долга превратилось в своего рода рычаг, то есть способ резкого повышения прибыли за счет чужих денег. Этот рычаг появился примерно в то же время, когда США начали страдать от значительного дефицита бюджета, вызванного «рейганомикой» — идеей о том, что снижение налоговых ставок позволит экономике раскачаться, а следовательно, в итоге приведет к росту налоговых поступлений. Между экономистами разгорелись яростные споры о том, способно ли снижение налоговой ставки окупить себя, и если да, то насколько. Экономика начала перегреваться из-за роста потребительских расходов, финансировавшегося за счет роста долгов. Простые американцы начали привыкать к тому, что могут позволить себе купить с помощью кредитных карт все что угодно. В итоге у них образовывалась огромная задолженность, выплатить которую они не смогли бы и за всю жизнь. Присущая эпохе депрессии бережливость сменилась новой культурой — «покупай сейчас и плати потом».

Баффет же продолжал расплачиваться реальными деньгами, а в сделках по приобретению компаний играл свою прежнюю роль благородного белого рыцаря. Одним февральским утром 1985 года (Баффет находился в Вашингтоне) ему позвонил Том Мерфи и сообщил, что только что купил телевизионную сеть АВС.

«Приезжай и посмотри, каким образом я буду за нее платить», — сказал Мерфи4. АВС был настоящим полем боя между корпоративными рейдерами. Компания отчаянно хотела, чтобы Мерфи спас ее путем дружественного поглощения. Так оно и произошло".

«Подумай о том, как это изменит твою жизнь», — сказал Баффет. Мерфи был набожным католиком, который никогда не тратил деньги на пустяки — теперь же перед ним открывался почти Голливуд. Баффет наверняка думал об определенной несовместимости между скромным и непубличным Мерфи и сверкающим телевизионным миром5, однако следующий шаг самого Баффета показал, что он и сам был не против подобных изменений. По крайней мере так могло показаться, когда он порекомендовал Мерфи пригласить в Cap Cities/ABC «инвестора-гориллу», способного защитить компанию в случае, если корпоративные рейдеры не прекратят свои набеги. Никого не удивило, что Мерфи предложил в качестве подобного инвестора самого Баффета. Последний без промедления согласился потратить 517 миллионов долларов из средств Berkshire на покупку 15 процентов Cap Cities6.

Спасая Cap Cities, Баффет стал участником одной из самых значительных сделок в медиаиндустрии за всю ее историю. Доля Berkshire в этой компании в шесть раз превышала объем бизнеса Nebraska Furniture Mart. Общая сумма, которую они с Мерфи заплатили за АВС, составила 3,5 миллиарда долларов7 — вполне неплохо для компании, боровшейся за свое существование и скатившейся в рейтингах на третье место. «Бизнес телевизионных сетей — это вам не какое-нибудь чудо», — позднее говорил Баффет8. При этом он уже наблюдал за развитием телевидения с самых первых 370 его дней и отлично представлял себе и потенциал этого бизнеса, и его способности по формированию общественного мнения. В совокупности активы компании были достаточно впечатляющими: АВС и Cap Cities владели сотней печатных изданий, двадцатью четырьмя радиостанциями, двенадцатью крупными телевизионными каналами и более чем пятьюдесятью каналами кабельного телевидения9. Баффет настолько сильно хотел приобрести Cap Cities/ABC, что ради нее готов был покинуть правление Washington Post — этого требовали указания FCC, так как одновременный контроль обоих активов мог привести к конфликту интересов компаний на телевизионном рынке4. При этом он подразумевал, что и Кей, и Дон Грэхем всегда могли обратиться к нему за советом. Тем вечером он лег в постель абсолютно счастливым человеком.

1985 год обещал быть крайне интересным. На той же неделе, когда инвестиция, ранее произведенная Баффетом, принесла ему 332 миллиона долларов всего от одной компании — General Foods, купленной Philip Morris, — журнал Forbes рассчитал размер его состояния и включил его в список 400 богатейших людей Америки. Для вхождения в этот список тогда было достаточно иметь состояние в 150 миллионов долларов. Однако 55-летний Баффет уже был миллиардером. Людей такого достатка в стране, по версии Forbes, было всего 14. Его любимая детская книга теперь могла получить новое название — «Тысяча способов заработать миллион долларов». Никогда, даже в самых смелых детских мечтах, он не мог себе представить, что ручеек монет из автоматов для взвешивания или других его предприятий когда-нибудь превратится в такой поток.

Акции Berkshire Hathaway, изначально купленные им по 7,5 доллара, теперь торговались по 2000. Однако Баффет отказался от «сплита»44 по акциям, считая, что в данном случае вырастет не только количество акций, но и вознаграждение брокеров, что казалось ему бессмысленным. С одной стороны, это было вполне справедливо. С другой же, подобная политика привела к тому, что Berkshire стала большим, чем партнерство или даже клуб. А высокая цена акций привлекала к Berkshire куда больше внимания, чем любые связанные с ней события.

С ростом цены акций Berkshire росла и слава Баффета. Теперь, где бы он ни появлялся, внимание других инвесторов было приковано к нему. Покупка АВС от имени Cap Cities действительно изменила его жизнь, добавив немного голливудского шика к «толчее слонов» на приемах у Кей Грэхем. Встретившая Баффета на обеде у Мерфи импресарио «мыльных опер» Агнес Никсон пригласила его поучаствовать в шоу под названием Loving. Многие CEO бежали бы от такого предложения как от чумы, боясь столь недостойного их статуса занятия, однако Баффету настолько понравилось участие в шоу, пусть и минутное, что он демонстрировал всем и каждому чек, полученный им за дебют в шоу-бизнесе. Это вполне соответствовало его натуре — Баффет обожал устраивать вечеринки с переодеваниями (можно было ожидать, что в один прекрасный день он появится на вечеринке одетым в костюм Элвиса Пресли). 371 372

При этом тот же самый Баффет с удовольствием облачался в смокинг и отправлялся вместе со Сьюзи-младшей на официальный ужин к президенту Рейгану в Белый дом, где их соседями по столу были актер Сильвестр Сталлоне и модельер Донна Каран. Прилетев на вручение наград Киноакадемии вместе с Астрид — которая, против своего обыкновения, решила появиться на публике и гордо облачилась в платье из секонд-хенда, — он поужинал вместе с Долли Партон371. Однако Баффету, который нашел Партон симпатичной и привлекательной, не удалось произвести на нее такого же впечатления, как на большинство других женщин.

На вечеринках Кей, когда она сажала его между двумя самыми высокопоставленными или интересными женщинами, Уоррен обычно достигал большего успеха. Тем не менее он так и не привык заниматься светской болтовней. Для званых обедов ему приходилось каждый раз собираться с силами, а потом преодолевать усталость и утомление.

«Вы сидите рядом с двумя людьми, которых никогда раньше не видели и которых, скорее всего, никогда не увидите в будущем. Такое соседство всегда напрягает. Приглашая на свои вечеринки Бейб Пейли372, Мареллу Аньелли или принцессу Диану, Кей всегда пыталась найти в них что-то, чего не хватало ей самой. Я же совершенно не представлял, о чем могу с ними разговаривать. Разговаривать с принцессой Дианой мне было куда сложнее, чем с Долли Партон. Что можно спросить у принцессы? Как дела у Чака373 374 375? Что нового в замке?».

Тем не менее к 1987 году статус миллиардера вызывал у окружающих немалое уважение. Баффет превратился в некое подобие слона, которому уже не нужно было ждать приглашения от Грэхем для того, чтобы потолкаться с подобными себе. А Грэхем перестала нуждаться в его регулярном эскорте, и их взаимное наваждение постепенно стало остывать. Ее влечение к властным мужчинам заставило возобновить долгосрочную дружбу с недавно овдовевшим, сухим, энциклопедически образованным истинным денди Робертом Макнамарой, бывшим министром обороны в администрации Кеннеди и Джонсона. Макнамара являлся одним из архитекторов стратегии «войны на истощение». Многие люди считали войну во Вьетнаме его детищем: именно он в свое время приказал изучить вопрос вовлечения правительства США в события в Юго-Восточной Азии. При его участии, в частности, было создано то самое досье Пентагона, которые позволило Грэхем и ее газете попасть во все учебники по журналистике благодаря смелому журналистскому расследованию. Вскоре Макнамара стал для Грэхем (по выражению одного из членов совета директоров) «мужем номер три». По своему обыкновению, Кей ввела его в состав правления Post. С самого начала отношения Макнамары и Баффета было сложно «назвать отношениями лучших друзей», однако постепенно их связь приобрела форму взаимоуважительного перемирия.

Баффет вполне мог управляться с людьми типа Макнамары с помощью дипломатии. Куда сильнее его начала беспокоить проблема физической безопасности, связанная с его внезапной славой. Как-то раз в Kiewit Plaza зашли два человека. Один из них размахивал хромированной репликой револьвера 45-го калибра. Его план состоял в том, чтобы похитить Баффета и удерживать его в заложниках до момента уплаты выкупа в размере 100 000 долларов. Как объяснил нападавший, эта сумма должна

была стать своего рода займом для покупки ранчо10. С проблемой справились охранники здания и полиция, а невооруженный Баффет со смехом пересказал историю Глэдис, называя своего неудавшегося похитителя Билли Бобом376. Он и слушать не хотел о том, чтобы нанять телохранителя, так как это ограничило бы и его частную жизнь, и свободу. Тем не менее он отдал распоряжение об установке в офисе камер для службы безопасности, а также поставил у входных дверей стокилограммового секьюрити11.

Теперь ему все чаще и настойчивее начинали звонить незнакомцы, желавшие с ним пообщаться. Им была нужна всего минута его внимания... никто другой не мог им помочь... и они знали, что их предложение наверняка вызовет у Баффета интерес. Глэдис сухо просила их изложить свои просьбы в письменном виде12. Баффет начал получать письма, адресаты которых умоляли его подарить акцию Berkshire в обмен на совет пить побольше настойки из боярышника или помочь им деньгами для создания доселе неизвестного типа мороженого. Ему писали и так: «Господин Баффет, я устал жить жизнью обычного человека. Я охвачен непреодолимым желанием быть богатым. У вас много денег — поделитесь со мной»13. Авторы множества писем жаловались на то, что погрязли в долгах по кредитным картам или проигрались в азартные игры14.

Баффет, известный своей любовью к коллекционированию, сохранял все эти письма до тех пор, пока они не заполнили все свободное пространство в его шкафах для бумаг. Многие из них описывали его примерно так же, как он и сам думал о себе, — он служил для других людей ролевой моделью или учителем. Однако время от времени некоторые из этих писем казались ему искренними и трогали за живое. Если он считал это полезным и располагал свободной минутой, то писал ответ человеку, погрязшему в долгах или чрезмерно увлекшемуся азартными играми. В своих письмах Баффет мягко, но требовательно настаивал, чтобы его собеседник взял ответственность за свою судьбу в свои собственные руки. Он обращался к ним как к собственным детям и предлагал, чтобы они выкроили немного времени, рассказали кредиторам о своем бедственном положении и обсудили с ним посильные способы возврата долга. Обычно его письма заканчивались небольшим монологом об опасности больших долгов, в особенности долгов по кредитным картам (роль которых в мире больших денег исполняли мусорные облигации).

* 376 376

Собственные дети Баффета почти не получали от него уроков, как управляться с большими деньгами, но тем не менее научились не залезать в долги. Они знали, что в случае возникновения финансовых проблем отец окажется глух к их просьбам точно так же, как к просьбам со стороны незнакомцев. Как ни странно, он до сих пор горел желанием заключать с членами семьи пари на деньги в отношении сохранения ими оптимального веса.

Сьюзи-младшая, которой исполнилось чуть больше тридцати, со своими длинными каштановыми волосами и лицом, напоминавшим по форме сердце, могла легко сойти за 25-летнюю, но ее вес был выше нормы на несколько килограммов. Отец договорился с ней о том, что если ей удастся снизить свой вес до определенного значения, то она сможет пополнять свой гардероб за его счет без каких-либо ограничений. В сделке была единственная уловка: если бы Сьюзи в течение следующего года вновь набрала прежний вес, то ей пришлось бы компенсировать Уоррену все затраты. Сьюзи-младшая села на диету, и когда она достигла оговоренного веса, Большая Сьюзи отправила дочери по почте специальную кредитную карту с запиской «Веселись!»

Поначалу Сьюзи-младшая не осмеливалась потратить ни единого цента, впадая в испуг при одной только мысли о том, чтобы попросить отца оплатить ее счета. Но понемногу она начала привыкать к новому положению дел. В какой-то момент ее накрыло безудержное желание покупать все подряд. Впервые в своей жизни она не была ограничена в денежном смысле, поэтому постоянно ходила по магазинам — а в конце дня вываливала чеки на стол в гостиной, боясь даже предположить, сколько она потратила в общей сложности. «Боже мой!» — восклицал каждый раз ее муж Аллен, возвращаясь домой и видя на столе очередную гору чеков. После 30 дней она наконец решилась подсчитать общую сумму. Оказалось, что она потратила 47 000 долларов.

«Я боялась, что отец скоропостижно умрет, как только услышит о потраченной мной куче денег», — вспоминала она. Сьюзи-младшая начала искать себе поддержку. Определенная власть над Баффетом, конечно же, имелась и у ее матери, но Сьюзи знала, что, когда речь заходит о деньгах, куда большее влияние на Уоррена может оказать другой человек. Кей Грэхем была едва знакома с Питером, а в глазах Хоуи выглядела «совершенно недостижимой» (в ее присутствии он всегда боялся сесть не на то место или что-нибудь сломать в ее доме). Но у нее сложились тесные и приятные отношения со Сыози-младшей15. Поэтому Сьюзи позвонила Грэхем, и та согласилась прикрыть ее, если в этом появится необходимость.

«Договор есть договор», — подумал Баффет, собрался с силами и оплатил все счета. Но это событие, конечно же, ввергло его в шок, он принялся названивать своим друзьям и спрашивать их: «А что бы вы подумали, если бы ваша жена потратила столько денег на одежду?» Все его собеседники согласились с тем, что это совершенно немыслимо, а их жены втайне подумали, что ему еще повезло и Сьюзи могла бы легко потратить еще больше16.