Негативные последствия: вовлеченность в экономику, неравенство, удовлетворенность трудом
Спад другого рода начался в конце 1970-х годов и нарастал вплоть до начала 1990-х годов — снижение экономической вовлеченности. Под «вовлеченностью» обычно имеются в виду показатели относительной безработицы и заработной платы среди необеспеченных слоев населения. Считается, что уровень безработицы необеспеченных групп почти в два раза превышает уровень всех остальных. Увеличение показателей относительной безработицы в этот период не было очевидным. Но при этом увеличивался разрыв в заработной плате между нижними и средними слоями рабочей силы, величина которого оценивается соотношением 10:50, то есть размером заработной платы, получаемой работниками ю-го процентиля шкалы распределения, в отношении к размеру заработной платы работников 50-го процентиля (обычно называемой медианной заработной платой). Ухудшение положения мужчин с низкими заработками было особенно значительным. В 1940-х годах положение работников с низкими заработками по отношению к работникам с медианной заработной платой заметно улучшилось — в том числе у мужчин. Однако в последнюю четверть XX века эта эпоха повышения заработной платы работников нижней доходной группы себя исчерпала. Мужчины, работающие на полной ставке и получающие низкую заработную плату, отставали в 1970-х годах от работников с медианной заработной платой на 9 %, а в 1980-х годах — еще на 10 %. Примерно с той же скоростью они теряли свои позиции в начале 1990-х годов и стабилизировались в 1995 году. В результате относительная заработная плата мужчин с низкими заработками в середине 1990-х годов была на 20 % ниже уровня 1975 года.
Поскольку разрыв в заработной плате стал заметно расти к концу 1970-х годов, то есть всего через несколько лет после того, как началось замедление экономики, естественно предположить, что за ним скрывалось именно снижение производительности. Связи между одним и другим остаются достаточно спекулятивными, но вполне вероятными. В этой книге мы уже не раз замечали, что инновационная активность, помимо того, что она стимулирует более высокую оценку капитальных товаров, а потому значительно поднимает производительность, заработную плату и занятость, способна создавать рабочие места и напрямую, поскольку разработка продуктов, маркетинг и оценка — это обычно достаточно трудоинтенсивные отрасли. Но здесь мы рассматриваем падение заработной платы, получаемой рабочими с низкими доходами, по отношению к медианной заработной плате. Возможно, ответ в том, что возникновение высокотехнологичных систем, то есть систем ИКТ, повысило требования к компетенции в большинстве инновационных областей. Стиву Джобсу надо было выучиться всем этим технологиям, чтобы правильно судить о том, насколько реализуем тот или иной новый продукт. Также новые высокотехнологичные системы требовали для своего обслуживания более квалифицированных работников. Короче говоря, проблемой стали быстрые инновации. Однако данные по замедлению производительности указывают на то, что в экономике в целом темп инноваций начал снижаться с середины 1960-х и частично восстановился лишь в краткий период — 1996–2007 годы. Представить только, с какими бедами мы бы столкнулись, если бы инновации сохранили свой высокий темп! Более реалистичная гипотеза заключается в том, что компании, занимающиеся инновациями или их внедрением, постоянно снижают производственные издержки, а когда инновации останавливаются, цены перестают падать, что особенно сильно сказывается на малообеспеченных работниках и большей части рабочего класса[177].
Американское государство начиная с 1970-х годов предпринимало определенные меры, нацеленные на сокращение или хотя бы сдерживание этого роста неравенства. Десятилетие было открыто «Теорией справедливости» Ролза, ставшей своеобразным пророчеством. Он отстаивал концепцию экономической справедливости, которая требовала от государства вмешательства в виде субсидий и других мер, поднимающих на максимально возможный уровень наиболее низкие ставки заработной платы. В 1975 году Уилбур Миллс сумел провести в палате представителей закон о налоговом зачете за заработанный доход. Люди с низкими годовыми заработками могли взять кредит, по которому в будущем предоставлялись налоговые льготы. Семьсот долларов могли превратиться в тысячу. Эта мера оказалась своевременной, поскольку заработки нижней децили к концу 1970-х годов забуксовали и продолжали снижаться вплоть до начала 1990-х. Налоговый закон Рейгана, принятый в 1985 году, внес определенные поправки в систему налоговых зачетов за заработанный доход, перенаправив ее на работающие семьи с находящимися на иждивении детьми, а потому она стала больше сводиться к пособиям на воспитание детей, чем к трудовым пособиям. Так или иначе, годовые расходы никогда не приближались даже к 1 % ВВП.
Меры по сокращению неравенства в основном были направлены не на увеличение заработков и, соответственно, не на то, чтобы люди начали помогать сами себе, продолжая работать, то есть занимаясь тем, что Смит называл «самопомощью». Они были направлены на экономическую поддержку людей с низким доходом, независимо от того, была ли у них работа. Скромные поступления от налоговых зачетов за заработанный доход оказались каплей в море, если сравнивать с суммами, получаемыми малообеспеченными людьми в виде продовольственных талонов, льготной медицинской помощи Medicaid, социального жилья, пособий матерям, пособий по нетрудоспособности и менее крупных программ, которые сложились в поток доходов, значительно превосходивших заработки их получателей. Данные ОЭСР показывают, что «социальные выплаты» в США выросли с 7,26 % ВВП в 1960 году до 10,21 % в 1970 году. Однако в 1970-х годах эти выплаты выросли до 15,03 %, почти сравнявшись с британскими, а затем поднялись до 21,36 % в 1980-х, значительно опередив показатели Великобритании. Поскольку замедление не исчезло, сохранился и тренд социального обеспечения. Данные американского Бюро переписи населения показывают, что процент населения из семей, получающих те или иные государственные пособия, рос почти по прямой — с 29 % в 1983 году до 48 % в 2011 году. Соответственно, не связанный с работой доход резко вырос, а уровень заработной платы низкооплачиваемых работников остался практически неизменным:
Вся нижняя дециль заработала в 1990 году только 15 миллиардов долларов, то есть примерно 1200 долларов на человека. (Это значение можно сравнить с 25000 долларов на одного работника во всей экономике в этом году…) Как 12 миллионов работников могли выживать на такие маленькие деньги? Ответ в основном сводится к уровню социальных выплат, особенно [но не только] тех, на которые могут претендовать реальные или потенциальные работники <…> Совокупные государственные расходы на Medicaid, продовольственные талоны, пособия на жилье и дополнительное страхование, то есть выплаты, поступающие работающим людям, составили в этом году примерно 150 миллиардов долларов. Следовательно, доходы, получаемые по действующим программам социальной поддержки, в нижней децили значительно превосходят доход с заработной платы. Это и есть мера их зависимости: они зарабатывают лишь небольшую часть получаемого ими совокупного дохода (как в финансовой, так и в натуральной форме). Устранение поддержки системы социального обеспечения не сделает их независимыми <…> они так и останутся зависимыми, просто за них будут отвечать родственники и благотворительные организации[178].
Следовательно, труд серьезно обесценился. Неудивительно, что немногие люди с низкой заработной платой считали, что нужно работать полный рабочий день или вообще иметь хоть какую-то работу.
Еще одним ответом политиков в последние десятилетия стала почти полная отмена налогов в нижних 40 %, то есть практически для половины населения. Те из них, кто решил работать, в основном люди, занимающие несколько более высокое положение на лестнице заработной платы, платили налоги по более низким ставкам, чем практически в любой другой стране западного мира, — ставки подоходного налога были номинальными, не было налога на владение жилыми помещениями, а также федерального налога на добавленную стоимость и т. д. Оплачивая расходы половины населения с низкими доходами за счет огромного бюджетного дефицита, правительство сумело поднять заработную плату после уплаты налогов, богатство и потребление, вернув их к уровню, который установился бы, если бы не произошло падения относительной заработной платы. Однако эта политика никак не помогла включить нижнюю половину населения в общество или же возродить у этих людей чувство автономности, которое бы поддерживалось их собственными заработками. Ситуация нижней половины населения изменилась: раньше эти люди работали, но не оказывали влияния на решения государства и не поддерживали собственное правительство деньгами, теперь же они не имеют работы, однако могут влиять на решения правительства, хотя и не платят ничего за его деятельность.
Однако все эти усилия государства, нацеленные на компенсацию ущерба в тех случаях, где его можно было обнаружить и где с ним что-то можно было сделать, оказались поверхностными. Экономика изменилась на фундаментальном уровне. Кроме того, даже если бы налоговые вычеты, социальные расходы и сокращение налогов могли снизить безработицу на долгий срок и вернуть неравенство к его исходному уровню, проблема все равно бы осталась. Если экономика была придавлена спадом инноваций, удовлетворенность экономической жизнью тоже, скорее всего, должна была снизиться. Государственные меры не могли повлиять на последствия спада для самой текстуры и опыта экономической жизни.
Снижение удовлетворенности трудом и вопрос о гарантиях занятости
Удовлетворенность трудом и в самом деле существенно снизилась в эту новую эпоху замедления. Теоретически, когда с начала 1970-х годов новые продукты и методы стали появляться гораздо медленнее, особенно те из них, что были плодами эндогенных низовых инноваций, можно предположить, что труд в деловом секторе быстро стал куда менее привлекательным, чем раньше; поэтому данные по изменению удовлетворенности трудом позволяют проверить тезис о значительном ухудшении экономического положения. Не должно удивлять то, что из многих вопросов об удовлетворенности трудом, которые задавались различными организациями, занятыми опросами домохозяйств, некоторые получили ответы, не демонстрирующие тенденции к снижению с начала 1970-х годов. В целом, впрочем, опросы выявили заметное снижение. В опросах, проведенных организациями Gallup и Ipsos-Reid, задавался следующий вопрос: «Нравится ли вам ваша работа так, что вам трудно отложить ее на какое-то время?» «Да» ответил 51 % респондентов в 1955 году, 33 % — в 1988 году и 23 % — в 2001 году. В опросах Roper ставился вопрос: «Считаете ли вы, что важнее всего работа, а отдых нужен лишь для того, чтобы „перезарядить батареи“… или же для вас важнее отдых?» Количество людей, сказавших, что работа важнее, составило 48 % в 1975 году, 46 % — в 1985 году, 37 % — в 1995 году и 34 % — в 2000 году. Наконец, Gallup спрашивает: «Удовлетворены ли вы вашей работой/трудом?» Количество «удовлетворенных» составило 86 % в 1966 году, 77 % — в 1973 году, 70 % — в 1984 году, 73 % — в 1995 году и 70 % — в 2001 году»[179].
Анализ данных по удовлетворенности трудом на основе «Общих социальных опросов» (General Social Surveys), проведенный Дэвидом Бланчфлауэром и Эндрю Освальдом, экономистами, которые одними из первых стали исследовать данные по удовлетворенности трудом, также подтверждает «небольшую, но систематическую» тенденцию к снижению, наблюдаемую на протяжении всего этого периода. Бланчфлауэр и Освальд указывают на то, что это поразительный результат, поскольку в рассматриваемые десятилетия постоянно происходило улучшение материальных условий труда. Тренды не особенно различаются между мужчинами и женщинами[180].
![](https://storage.yandexcloud.net/wr4img/476550_i_017.png)
Можно задаться вопросом о том, не является ли тенденция к снижению удовлетворенности трудом всего лишь отражением некоторых пагубных последствий в области морали или отношений работников и работодателей, вызванных сдвигом к более высокой безработице из-за серьезного замедления экономического роста. В конце концов в ноябре и декабре 1982 года уровень безработицы взлетел до 10,8 % — эти месяцы стали самыми тяжелыми за всю кампанию по укрощению дракона инфляции. Но снижение удовлетворенности трудом едва ли будет слишком отличаться от тех — все более редких — лет, когда уровень безработицы был таким же низким, как в начале 1970-х годов[181].
Падение удовлетворенности трудом не ограничивалось Америкой. Хотя эндогенные инновации в Западной Европе, являвшиеся здесь значительным источником удовлетворенности трудом, остановились в 1940-х годах и окончательно умерли к концу 1950-х годов, приток новых продуктов и методов, конструкций и разработок в Европу из-за рубежа, в основном из Америки, с конца 1950-х и до конца 1970-х годов восполнял эту нехватку, так что она почти не ощущалась, и обеспечивал в эти годы достаточную удовлетворенность трудом. Однако замедление Америки в 1970-х годах и наметившийся в 1980-х годах в странах континентальной Европы дефицит иностранных идей значительно снизили возможности для удовлетворенности работой в этих странах, а также сократили число самих рабочих мест. Так что мы должны быть готовы к тому, что Европа испытала умеренное снижение удовлетворенности трудом в 1980-х годах — снижение не такое уж большое, поскольку теряла она меньше. Действительно, если отправляться от наиболее раннего и наиболее ограниченного корпуса данных, собранных WVS в 1980 году, мы видим, что Британия испытала существенное снижение в удовлетворенности трудом в 1980–1991 и такое же снижение в 1991–2000 годы. В Италии соответствующее снижение произошло в 1980–1991 годы, тогда как в Германии оно было менее выраженным. Наконец, и производительность самой Европы должна была упасть. Италия вступила в полосу значительного снижения производительности около 1997 года, а Франция — в 1998 году. (Во Франции в 1991–2001 годы наблюдался некоторый рост удовлетворенности трудом, однако в 2000-х годах снова начался спад.) В Германии после 1984 года бывали отдельные периоды медленного роста.
Многие предполагают, что снижение субъективной удовлетворенности трудом отражает снижение гарантий занятости. Для тех, кого беспокоят только гарантии занятости, такие предположения вполне естественны. Разделяют их и некоторые люди с более широкими взглядами: ряд экспертов по социальным опросам домохозяйств предполагает, что гарантии занятости являются элементом удовлетворенности трудом. Видимо, они рассуждают так: если вы извлекаете немалое удовлетворение из «выполняемого вами труда» и по какой-то причине боитесь потерять работу, вы скажете, что вы не удовлетворены этой работой! (Но не правильнее ли тогда говорить о том, что вы недовольны экономикой?) Существует по меньшей мере один опрос, который подталкивает респондентов к тому, чтобы учитывать ощущение гарантий занятости при ответе на вопрос об удовлетворенности трудом, представляя такие гарантии в качестве одного из трех-четырех компонентов того, что подразумевается под удовлетворенностью трудом. Можно ли говорить о существовании статистической корреляции между удовлетворенностью трудом и гарантиями занятости? Можно, если убрать разнообразные случайные колебания. Но эта статистическая связь, возможно, не является причинной, то есть она не говорит о наличии причинного отношения между гарантиями занятости и удовлетворенностью трудом. Низкая удовлетворенность трудом и низкие гарантии занятости могут быть характеристикой экономик с большим количеством низкооплачиваемых рабочих мест. Гарантий занятости недостаточно для удовлетворенности трудом: венгры демонстрируют значительную уверенность в сохранении своих рабочих мест и при этом весьма низкую удовлетворенность трудом. Так или иначе, исторические данные по периоду снизившейся эффективности не показывают значительной тенденции к понижению в гарантиях занятости, то есть в восприятии того, насколько надежным является рабочее место. Gallup сообщает, что количество американских работников «полностью удовлетворенных» «надежностью собственного рабочего места», изменилось с 45 % в 1989 году, когда впервые был проведен этот опрос, до 55 % в 2002 и 2006 годах. (Эти сведения, полученные из сводки данных по удовлетворенности трудом, созданной AEI Public Opinion Studies, не охватывают более ранние периоды.) General Social Survey сообщает, что число людей, считавших потерю работы или увольнение в течение следующих 12 месяцев «маловероятным» или «не слишком вероятным», немного уменьшилось: с 91 % в 1977–1978 годах (наиболее ранние из имеющихся данных) до 89,5 % в 1990–1991 годах и 1994–1996 годах. Количество респондентов, полагавших, что найти другую работу с тем же вознаграждением «очень легко» или «достаточно легко», выросло с 59 % в 1977–1978 годах до 60 % в 1990–1991 годах, а затем упало до 57 % в 1994–1996 годах[182].
Похоже, что утрата динамизма привела к незначительному снижению гарантий занятости.
В действительности, было мало оснований предполагать, что утрата динамизма приведет к снижению гарантий занятости. Вероятно, что по мере снижения темпов роста производительности, шумпетерианские процессы как «уничтожения», так и создания рабочих мест замедляются. Эмпирические данные подтверждают это предположение. По оценкам, в 1989 году было сокращено 8 % рабочих мест, тогда как в 1992–2000 годах этот показатель упал до 7 %, а в 2002–2007 годах — до 6 %[183]. Это может показаться невероятным, но это так. Вероятность лишиться работы действительно повышается во время рецессий. Однако два названных продолжительных периода в 1990-х и 2000-х годах наступили после рецессии. Во время восстановления и даже в стабильные времена рабочие места сокращаются не так уж часто, даже если занятость после предыдущей рецессии снизилась, поскольку буря и вызванные ею разрушения уже прошли: утрата динамизма и волна увольнений, хотя ее и нельзя обратить вспять, на какое-то обозримое будущее считаются свершившимися фактами.
Новым процессом в эпоху снизившейся эффективности стал в 1990-х годах структурный сдвиг от промышленного производства к услугам и финансам. Занятость в тяжелой промышленности, то есть в производстве товаров длительного пользования, и в начале, и в конце десятилетия составляла 11,5 миллионов человек. Количество занятых в производстве товаров кратковременного пользования к 2000 году упало, однако, с 7,2 миллионов до 6,7 миллионов. Поскольку промышленное производство нуждается в большом числе работников без высшего образования, смещение расходов в другие секторы не создало нового спроса на рабочую силу, способного восполнить сокращение старого спроса. Полное восстановление занятости потребовало бы намного большего уровня валового производства. Недостаточность роста производства для полного восстановления занятости получила название «безработного восстановления», или «восстановления без роста занятости» («jobless recovery»). Падение промышленного производства ускорилось в следующее десятилетие, то есть в 2000-е годы, что в какой-то мере стало результатом роста импорта из Китая. Впрочем, строительный бум на какое-то время разогрел ситуацию. (Ресурсы для внутренних инвестиций в строительстве стали доступны благодаря переходу к закупке товаров, производимых в Китае, а не внутри страны, без каких-либо изменений во внутренних сбережениях. Когда последние уменьшились, а бум усилился, нужно было лишь уравновесить рост пассивного сальдо торгового баланса, вызванный сокращением экспорта или еще большим увеличением импорта из Китая.)
Наконец, в период сниженной эффективности наблюдается более сильная флуктуация занятости. Тенденция к росту безработицы отмечалась и ранее, но потеря работы и последующее исчезновение некоторых видов работ — еще один из аспектов экономической эффективности. В рассматриваемый период произошло пять спадов менее чем за три десятилетия: это рецессии 1975 года (когда месячный уровень безработицы приблизился к 9 %), 1982 года (когда уровень достиг 10,8 %), 1992 года (7,8 %), 2002–2003 года (6,3 %) и Великая рецессия 2008–2009 годов (уровень приблизился к 10,1 %). Можно вполне обоснованно сделать вывод, что экономика после 1972 года стала более подверженной рецессиям. Обычное объяснение опирается на аналогию с велосипедистом, который с большей вероятностью может вильнуть в сторону, когда вынужден ехать с низкой скоростью. И если замедление инновации является, скорее всего, причиной замедления роста производительности и найма, в недавней статье утверждается, что компании готовы отступиться от инновационных предприятий, когда, помимо возможности провала нового продукта, имеется еще и высокая вероятность того, что спрос будет критически слабым по причине очередной рецессии[184].
Резкий обвал 2008–2009 годов относится к особой категории, но не потому, что он был самым глубоким, что не так, а потому что он стал прелюдией к затяжному спаду, из которого экономика пытается выбраться, но пока неуверенно. (Напротив, восстановление 1933–1937 годов после Великой депрессии оказалось рекордно быстрым. Правда, глубочайшие точки спада часто являются отражением паники, а не действительного положения в экономике, так что потом за ними следует период быстрого восстановления.) Однако все восстановления после упомянутых выше рецессий были необычайно затяжными. Пример с велосипедистом указывает на то, что быстро растущая экономика более устойчива перед рецессиями (велосипедисту, двигающемуся на высокой скорости, легче вернуться на свою дорожку). В рецессии 1949 года, когда американская экономика быстро возвращалась к прежним темпам роста, уровень безработицы, достигнув 7,9 %, на 3,7 % превысив показатель предыдущего года, в том же году вернулся к 4,2 %. В рецессии 1975 года, когда уровень безработицы достиг 9 %, на 5,1 % превысив показатель предыдущего года, понадобилось три года, чтобы он вернулся к 6 %. Можно сделать вывод, что периоды восстановления в Америке после 1972 года были гораздо более затяжными, чем в золотую эпоху 1950–1972 годов. Даже в период быстрого роста 1920–1941 годов американская экономика была не слишком подвержена рецессиям и не находилась в состоянии постоянной текучести: она переживала резкий спад после спекулятивных эксцессов конца 1920-х годов, который был усугублен ошибками в экономической политике.
Комплекс действий, которые сделали крах 2008–2009 годов столь впечатляющим, хорошо известен — это правительственные меры, нацеленные в основном на увеличение числа собственников жилой недвижимости, неловкие попытки заработать в наивной вере, что цены на недвижимость будут только расти (так что всегда можно будет успеть продать), мошеннические практики кредитных организаций, предоставляющих ипотеки, создание крупными банками чересчур большого кредитного плеча и упаковка ими ипотечных кредитов в пакеты, которые продавались зарубежным банкам, а также другие практики[185].
Однако спады 1975 года, 2008–2009 годов, как и многие другие изученные нами потрясения этой эпохи, показывают влияние многочисленных домохозяйств, готовых тратить весь доход, существенно сокращая сбережения; национальной экономики, живущей на широкую ногу за счет крупных иностранных займов; наконец, правительства, которое живет не по средствам, занимает серьезные суммы, а потом проводит одну за другой внутренние программы для подъема инвестиций, производства и занятости, применяя методы, которые в итоге оказываются ненадежными и приводят к разочаровывающим результатам. Никто не хотел признавать, что мы живем в эпоху спада, и никто не был готов трезво оценить перспективы внутреннего потребления. Результатом стало больное общество и избиратели, которым политические лидеры не осмеливаются сказать правду. Такое положение вещей не обязательно должно было стать следствием Великого спада. Невозможно было предсказать, что замедление приведет общество в маниакальное состояние, неизбежно заканчивающееся спекулятивным взрывом. (С таким же успехом оно могло бы привести его в состояние депрессии и паралича.) Так или иначе, нам важно понять, почему началось замедление и как лучше всего положить ему конец.