Я сияю!

1991 год был годом Белого Барана. Сказочное животное сделало свое дело: Советский Союз исчез с карты мира. Коммунисты не сдавались – подняли бунт, низложили президента Горбачева, арестовав его в Крыму на даче в Форосе. Партийные бунтари хотели обратно собрать и склеить колосса, как черепки огромного разбитого глиняного горшка. Однако восстание провалилось.

Лёня Тишков по просьбе ленинградской газеты «Час пик» нарисовал серию даблоидов против «ГКЧП» – «Государственного комитета чрезвычайного положения». Там он изобразил этот самый комитет в виде огромной вялой красной ноги, поверженной новой, свежей ногой – даблоидом, в которой угадывался образ Ельцина. Свой революционный комикс Лёня тайно передал с проводником поезда «Красная стрела», и на следующее утро тот был уже в газете.

Вскоре крымского пленника освободили, но президентом единодушно признали Ельцина. На площади Дзержинского ликующая толпа снесла незыблемый и нерушимый памятник «железному Феликсу».

Возникла новая страна – Россия, со своим флагом и гимном. Музыку тогда взяли Глинки, бывшую «Боже, царя храни». А слова никак не могли сочинить, объявили конкурс – люди ломали головы над вопросом: что ж нам теперь воспевать? Что это за свобода, о которой мы мечтали? Как ее совместить с нашей жизнью?

Упал железный занавес. Отныне ты мог отправиться путешествовать куда глаза глядят, слушать музыку, какая тебе нравится, читать и писать книги без всякой цензуры, верить или не верить в Бога, причем именно в те небеса, которые ближе тебе и роднее, да мало ли что подразумевают под словом «свобода»!

Это был момент плодотворнейшей пустоты, о которой в «Книге пути и силы» мудреца Лао-цзы говорится как об Истоке, откуда возникает вся тьма вещей. Мне кажется, мир тогда показал нам истинное лицо – мерцание и зыбкость, размытость и обманчивость. Аж страшно стало: мы-то от него обычно требуем ясных контуров, определенных очертаний. И все делаем, чтобы сами были четко нарисованы в пространстве. Тысячи путей распахнулись перед нами – мы могли быть вольными поэтами, художниками, монахами, предпринимателями или, наоборот, рэкетирами или мафиози…

Для кого-то пределом всех мечтаний оказался бизнесмен – «новый русский». В ларьках появились невиданные доселе эротические журналы и просветительская газета «СПИД-инфо», открылись казино, к нам приехал Веселый Дональд, и заинтригованное население выстроилось вдоль Тверского бульвара за гамбургерами в диковинную закусочную «Макдональдс».

Новой России необходимо было новое радио. И оно не замедлило появиться. «Радио России», первая кнопка, радиоточка на кухне любого россиянина.

Передачу-то мою на Всесоюзном радио закрыли, она там больше не выходила. Меня сбросили с корабля современности бродить по морскому шельфу, как водолаз в свинцовых башмаках. Зато после провального путча мы с Жанной и Витей Труханом под звуки победного марша на белом коне въехали в эфир совсем новенького «Радио России».

Как в анекдоте.

Водолаз идет по дну. Сверху, с корабля, дергают сигнальную веревку и передают сообщение:

– Вася! Можешь не подниматься. Мы тонем!

В объектив Александра Забрина, фотографа, запечатлевшего джазменов всех времен и народов, попала уличная сцена с музыкантами. Уже на излете Советского Союза тут и там прорывались сквозь ветхую завесу идеологии синкопы, свинг и настоящий драйв, как это было на одном из джазовых праздниках в Пущине в далеком 1983 году.

Ладно, я засучила рукава и принялась за дело. С меня ведь как с гуся вода. Я не помню труда и невзгод, а только помню, как что-то лучилось, позванивало… А потом – раз! И повесть. Или – оп! Сценарий.

Прежде чем войти в студию и приблизиться к микрофону, я с жаром излагала Жанне будущую передачу целиком – где-нибудь в осеннем Ботаническом саду, в буфете радиокомитета, в парке Горького на прудике, яростно крутя педалями водного велосипеда, или в «стекляшке» за бутылочкой киндзмараули. Народ оборачивался, кое-кто крутил пальцем у виска. Но мы, как токующие глухари, ничего не замечали вокруг, по ходу дела изображая завывание ветра в печной трубе, стук вагонных колес, позвякивание ложечки в стакане, призывный стон самца-горбыля, крики альбатроса, канкан, «Патетическую» сонату Бетховена и саксофон, хриплый тенор, скажем, «Касание твоих губ» Бена Уэбстера. Армстронга в особености мы подняли на стяги! Луи задает уровень всему, накаляет обстановку. Если за твоим монологом следует голос Сачмо или, не приведи бог, вы звучите одновременно, причем ты погромче, а он потише, то уж изволь держать марку и дотянуться хотя бы до пояса маэстро…

Жаль, великолепный Макферрен, посреди тысячи и одной неприятности поющий «Don’t worry, be happy!», не виден слушателям. Надо что-то придумать, чтобы не было потерь. Чем-то восполнить отсутствие зрительного ряда.

Это было время мудрых притч. И я с трепетом предоставляла слово Будде, Иисусу, Магомету, Чжуан-цзы, Баал-Шем Тову, даосским мастерам, древнегреческим философам, православным старцам.

– Мне тут рассказывали притчу, – говорила я как бы невзначай.

…Один человек ходил в лес за дровами и так зарабатывал себе на жизнь. А у обочины леса неизменно сидел мудрец. Дровосек склонялся к его стопам, а тот всякий раз говорил ему:

– Ну и дурак же ты!

Однажды этот человек не выдержал и спросил:

– Чегой-то я дурак?

– Да потому, – отвечал мудрец, – что если ты пройдешь чуть дальше, то найдешь медную шахту, станешь продавцом меди, разбогатеешь.

Лесоруб, сильно сомневаясь, прошел дальше обычного и действительно нашел медь. Счастливый, он припал к ногам мудреца.

– Ну ты и болван! – сказал мудрец.

– А теперь почему?

– Если ты еще немного пройдешь, то найдешь серебро.

И когда тот, довольный, возвращался из леса с чистым серебром, он опять услышал:

– Ты, остолоп! Дальше золотая шахта. А еще дальше – алмазная.

Дровосек ужасно разбогател, теперь ему не надо было ходить в лес. И вот он пришел проститься с мастером.

– Ну идиот! – сказал мастер. – Это только начало. Существует кое-что еще лучше и еще дороже.

– Что может быть дороже алмазов?!

– Сядь со мной, посмотри в себя, стань пустым – и найдешь самое драгоценное, что есть на свете.

Тот сел рядом, заглянул в себя и затих. Глядя внутрь, в самого себя, бывший дровосек, а ныне обладатель сокровищ открыл настоящую сокровищницу мира! Бога, истину, любовь, Божью благодать и вечное блаженство.

– Что ж ты сразу-то не сказал? – закричал он.

А мудрец ему:

– Ты мне еле поверил про медную шахту, а про это – разве поверил бы? Пока не испробовал все возможности?..

Так и я старалась позволить простору коснуться нас, расширить сознание, все время смотреть на звезды, на небо и необъятные дали. Я понимала, что наступил переломный момент, когда мне нужно сделать шаг. Но я могу его и не сделать. Это шаг в понимании.

Фото Александра Забрина

Когда рухнул железный занавес, в новую Россию приехали главные люди джаза. Буквально с небес к нам на землю спустился некоронованный король мирового блюза Би Би Кинг. И мы, затаив дыхание, своими собственными ушами услышали незабвенный хит «The Thrill Is Gone» – «Страха больше нет!»

Я еще ничего не знала о медитации, а уже объявляла по радио, что мы нечто большее, чем это слабое тело или ограниченный ум, что Вселенная для нас не является чем-то внешним. И тогда знающие люди, продвинутые, просветленные, откликались на мои голословные заявления, присылали мне ксерокопии книг о пробуждении (такие издания только-только начали выходить в свет), звали на свидания, учили медитации – этому несравненному искусству одинокого радостного существования.

– Говори только о том, что ты знаешь экзистенциально, – советовали они, – тогда будет весть, а так – только информация.

– Сначала сама узнай, кто ты. На собственном опыте. И когда откроешь в себе источник Вселенной, чистое бытие и осознанное блаженство – тогда и вещай. Козлиха!

Я спрашивала:

– Нет, а все-таки мир – это благословенное место или юдоль для печали?

– Мир – это зеркало, – посвистывая, отвечали мне.

Медленное пламя стало разгораться во мне, первые проблески – что Я ЕСТЬ. Что Я СИЯЮ. Что я – чистое бытие и осознанное блаженство. И ничто конечное не относится ко мне.

А надо сказать, я обожаю занятные истории, из которых складывается картина, как поток времени, состоящий из мгновений, или мозаика из разноцветной смальты. Все удивляет меня. Будто я уже на том свете и мне позволили здесь часок погулять.

Слово пустотно, певуче, небуквально, в таких словах мне всегда хотелось рассказывать обо всем вокруг. Я запойный рассказчик. Ни грамма не выдумывая, будто акын, плывущий на верблюде в раскаленной пустыне, я пою свою песнь о том, что вижу.

Вот еду в метро – в вагоне сидит женщина, перед ней стол стоит, на нем – книга, очки, бутерброд. Не чудится ли мне? Даже в столь кратковременном пристанище, как метро, человек пытается обосноваться с чувством и с толком.

Тут же входит бабушка с сумкой на колесиках, в стоптанных ботинках, с дачи возвращается. А с ней муж – натуральный старый самурай с косицей и в кимоно. Только что без меча на боку.

Вдруг женщина, сидевшая рядом, покосилась на меня и говорит:

– Вы знаете, у вас лицо гораздо симпатичней, чем в отражении. Ничего общего с отражением. Там все криво, косо – просто кошмар какой-то!

Когда у меня возникла иллюзия, что я писатель? А наша Земля – потрясающий театр, с которым не сравнится никакой МХАТ?

Возможно, Федерико Феллини ближе всех подошел к восприятию этого мира как броуновского движения солнечных зайчиков. Недаром персонажи его фильмов, где мимолетное сменяет мимолетное, частенько подруливают ко мне – поболтать, всучить что-нибудь, огорошить, взять на пушку, соблазнить, развести или дружески похлопать по плечу.

На радио один шумовик, очень добросовестный, узнавший, что я в передачах вне всякой меры употребляю божественное звучание жизни, предложил мне «из-под полы» звук молчания у гроба.

– Ни у кого больше нет, – сообщил он доверительно. – Если понадобится – обращайтесь.

– Спасибо, – говорю. – Но в этом случае я могла бы использовать «партию молчания на колоколах».

– Не то! – ответил он, щелкнув пальцами.

Люди были так открыты друг другу, одухотворены переменами! Песня «Дождь» Шевчука наполняла атмосферу 1990-х, как воздух – майский гром:

ДОЖДЬ!

Мокрой пеленой

Наполнил небо

Майский ДОЖДЬ…

…В начале перестройки журналистам, кажется, «Московского комсомольца» предложили вместо зарплаты безвозмездно прыгнуть с парашютом. Только в аргентинской провинции Миссионес хозяева учреждений и контор пошли еще дальше, выдав служащим зарплату… таблетками аспирина.

…И представил я:

Город наводнился вдруг

Веселыми людьми.

Вышли все во двор,

Хором что-то пели

и плясали, черт возьми!

Мой приятель поэт Хамид Исмайлов собирался то ли на выставку к Лёне, то ли на вечер поэзии, короче, сварил фирменный узбекский плов – целый казан – на всю ораву и нес его, горячий, в рюкзаке, в карманах которого аккуратно лежали ложки и салфетки. Около «Метрополя» его остановил милиционер. Попросил предъявить документы и показать, что он несет.

Хамид испугался, вдруг у него сейчас отберут плов. Но милиционер взял из рюкзака ложку и сказал:

– Я должен попробовать, мало ли что у вас там такое.

В общем, он поел, вытащил салфетку из того же рюкзака, вытер губы и отпустил Хамида.

И тот со своим пловом зашагал дальше.

Вся атмосфера была напоена авантюризмом. Как в анекдоте.

Прохожий кинул монетку слепому.

– Она фальшивая, – вскрикнул тот возмущенно.

– Так ты не слепой?

– Я его замещаю.

– А где слепой?

– В кино пошел.

– А ты кто такой?

– А я немой…

Почему-то прекратили финансировать ученых. Я слышала о находчивых археологах, которые тайно зарыли в землю бесценные музейные экспонаты, после чего сенсационно их откопали, дабы привлечь инвесторов к археологическим экспедициям.

В мирных общественных местах тебе мог повстречаться вооруженный маргинал, как правило, психически неуравновешенный, да еще под парами. Люся ехала на дачу в Уваровку с новым веником, торчащим из сумки. В Жаворонках в электричку заходит мужик, вынимает из кармана пистолет и говорит:

– Если я проеду Кубинку, всех уложу.

Люся ответила ему приветливо:

– Сядьте, товарищ, и сторожите своим пистолетом мой веник. А я пойду, посмотрю по расписанию, когда будет Кубинка.

Признаком новой эпохи стали куртизанки на Тверской. Некоторые москвичи даже не подозревали, что такое в принципе может быть. Где-нибудь в Париже, на Сен-Дени, в кино мы еще видали нечто подобное. Или в «Ночах Кабирии» Джульетта Мазина пронзительно играет потерянную итальянскую женщину. Но в Москве, на улице Горького, среди доблестных тружениц, ударниц коммунистического труда!..

Продолжая созидать нашу передачу на «Радио России», Витя Трухан открыл собственную студию в центре Москвы. У него был помощник Шурик, довольно простодушный парень. Как-то Витя отправил его встретить сценаристку на Тверскую. Шурик вышел, ждет, озирается, к нему подходит девушка, заводит разговор.

Он говорит:

– Давайте!

Она:

– Не здесь.

– Витя велел спросить, сколько это будет стоить?

– Двести баксов, – отвечает она Шурику.

– Вы с ума сошли! – вскричал Шурик. – У нас таких денег нету!

– Тогда идите на…

Шурик пришел, рассказывает, все над ним хохочут.

В нашем обиходе появилась иностранная валюта. К этому тоже надо было приноровиться.

В Голландии напечатали мой рассказ «Шар-пилот», и редактор сборника Йоб Айсберг лично привез мне гонорар, сказочную сумму – сто долларов.

Мы их внимательно изучали с Серёней под яркой лампой, читали надпись: «One hundred dollars». В середине в овальной рамочке был напечатан портрет очень симпатичного, в шубе и жабо на груди, господина с двойным подбородком, которого звали Франклин. Слева от портрета красивым почерком собственноручно поставил подпись главный хранитель сокровищ Соединенных Штатов. С другой стороны расстилался сад, сквозь который виднелся дом. У входа целовались двое влюбленных, совсем крошечных, меньше спичечной головки. Респектабельный господин в шляпе стоял под фонарем – мы его разглядели в лупу. В небо уносился шпиль башни с часами. Часы показывали полвторого, и там, в заоблачной вышине, реяла надпись: «In God we trust». Это означало что-то простое и сердечное, типа «Мы надеемся на Бога».

– Ух ты, – ликовал Сережка. – Давай накупим значки и наклейки с изображением качков! Большую фотографию Шварценеггера. А еще я б купил семена гладиолусов и лилий, кактуса, гороха, «чапаевки». Купим и посеем семена красного дерева. У нас вырастет огромное красное дерево, а когда оно состарится, мы сделаем из него стол. Потом выпишем журнал «Здоровье». И купим магнитофончик.

Вот что мне понравилось – магнитофончик!

Мы взяли большую сумку и в приподнятом настроении двинули в специальный японский магазин Sony – на «25 октября» возле Красной площади.

На улице уже стемнело, но магазин был залит ярким светом. Магнитофончиков там – пруд пруди, мы с Серегой выбрали самый лучший, черный, матовый, удлиненный, со встроенными колонками и радио, можно переписать на кассету лучшую из моих передач, а потом сесть и слушать в кругу семьи. Легкий, как пушинка! Хоть в Уваровку с собой бери! Никогда у нас не было ничего подобного. Стоим довольные. И протягиваем им нашего Франклина в шубе. Сережка сумку раскрыл пошире. А продавцы в брусничных пиджаках и кипенно-белых рубашках заявляют:

– Ой, а мы сегодня доллары не принимаем. Идите, меняйте в ГУМ.

Мы в ГУМ, бегом, возбужденные, взволнованные. Я в летчицкой шапке, Серёня – с открытой сумкой пустой. Влетаем: прямо у входа банк и очередь минут на пятнадцать. Мне бросилось в глаза объявление: «Граждане! Не меняйтесь ничем с незнакомцами в очереди!» Что-то в этом духе. И сразу к нам подошла очень милая пара – девушка с молодым человеком, обаятельные, не то что постные лица в окошечке банка.

– Валюту продаете? – спрашивают.

Мы потоптались немного, привстали на цыпочки, переглянулись и говорим:

– Продаем.

– Сколько у вас? – а глаза веселые-веселые.

– Сто долларов, – ответила я гордо.

Главное – у мужчины лицо, на редкость располагающее к доверию. Мне даже захотелось у него спросить, не читал ли он в юности рассказ «Шар-пилот», опубликованный в журнале «Пионер», каким-то ветром занесенный в Голландию…

Тут он возьми и предложи:

– Давайте я вам обменяю – по курсу? Чтобы время не терять.

– По какому? – неожиданно и строго спросил Сережа.

– У нас все как в банке, – успокоил его парень.

Невооруженным глазом заметно – людей-то я вижу насквозь, – что человек он порядочный, надежный. Не подведет.

Ладно, достали нашего Франклина, простились с ним навсегда, парень еще посмотрел на свет, не фальшивые ли, а мы посмеялись с Сергеем – ишь, ты, какой обстоятельный.

Поменялись.

– Все? – спрашиваем.

Он отвечает:

– Все.

Мы обратно в «Соню», бежим, торопимся.

– Где наш магнитофончик?

Нам давай демонстрировать звучание. Мы еще поспорили с Сережкой: я просила поставить мою кассету с Ивом Монтаном.

А Серега:

– Ой, нет, не хочу, чтоб на моем магнитофоне первым зазвучал какой-то Ив Монтан. Поставьте мою Guns N’ Roses.

И нам завели песню «You could be mine…».

Все подтанцовывают, такое пошло веселье. Я тоже, приплясывая, подмахиваю технический паспорт, свой адрес им оставляю, номер телефона – видно, продавцы после расставания следят за судьбой своих товаров, чтоб они попали в хорошие руки.

Серёня опять открывает сумку… Я протягиваю кассирше деньги… А она глядит – так внимательно, и улыбка сходит с ее лица.

– Что-то мне не нравятся эти купюры, – говорит.

Земля качнулась под нашими ногами, все вокруг завертелось, закружилось, лица, люстры, магнитофоны, брусничные пиджаки.

– Деньги-то фальшивые, – заговорили все разом. – Вас обманули. Бегите обратно. Хотя он, наверное, ушел…

Мы в ГУМ – а ОН там! Но уж не весело встречает нас, не с распростертыми объятиями, а скорее величаво.

Ну, я подхожу и спрашиваю:

– Как вас зовут?

Он отвечает:

– Вадим.

– Очень приятно, – говорю я.

И стала рассказывать, как мы хотели вырастить красное дерево, смастерить из него стол. Про черный шар-пилот, который мне подарил настоящий полярник Тит Акимыч, дрейфующий на льдине. А мы этот шар надули водородом на метеостанции Тушинского аэродрома. Ой, он разбух на все водородохранилище. И как рванул вверх! Я еле успела зажать в кулаке веревку! У пассажиров был шок, когда я везла его домой в метро. Мы привязали черный шар на балконе, и в нем всю ночь отражались фонари. Потом я написала про это рассказ. Его напечатали в Голландии, в туманной Голландии, стране красных тюльпанов…

– Не понимаю, к чему вы клоните, – пожал плечами Вадим. – Я вас впервые вижу.

– Что?! – воскликнула я изумленно. – Пяти минут не прошло, как мы с вами улыбались друг другу. Вы подошли к нам вот с этой девушкой, помните?

– Я не знаком с этой девушкой. – Вадик печально вздохнул. – Да посудите сами, если б я вас «кинул», то я бы убежал, а я остался. Где логика? Хотите – зовите милиционера.

Да, он был гений, парадоксов друг. Одно лишь слово «остался» могло послужить доказательством, но очень уж тонким, стилистическим… Вадим был чист не только перед милицией, но и перед самим Господом Богом. Когда мы расставались, у меня возникло странное желание – извиниться за причиненное ему беспокойство. …Прости, брат мой, что я ввел тебя в искушение…

Однажды мне приснилась нескончаемая вереница моих героев, едущих вверх на встречном эскалаторе. Лица наплывают и растворяются, словно облака на ветру. Это был сон, исполненный глубокой печали и непереносимого ликования.

Есть такой анекдот.

Шотландский священник обнаруживает в канаве одного из своих прихожан.

– Где вы были ночью, Эндрю? – строго спрашивает он.

– Я не знаю точно, – еле ворочая языком, отвечает Эндрю, – на похоронах или на свадьбе… Но что бы это ни было, это было грандиозно!

Вот и я, как падший Эндрю, считаю высшим литературным жанром Песнь и Хвалу. Где-то я прочитала: хвала – мощный двигатель поэзии, она выражает сокровенную потребность души, она – голос радости и жизни, долг всего творения. Великая поэзия прошлого от ведических гимнов до Песни Солнцу святого Франциска – хвала. Причем поющий хвалу никогда не одинок. Даже звезды небесные, читаем в Писании, составляют ему компанию.

Звезды пели со мной хвалу сочинителю волшебных историй, художнику и режиссеру кукольного театра Резо Габриадзе.

Резо был уже знаком с Лёней Тишковым, а со мной – пока нет. И я через Лёню передала ему варежки, на которых вышила красным бисером и золотыми нитями: «Здравствуй, Резо!» с тайным умыслом – познакомиться с ним и подружиться.

Резо получил варежки, очень обрадовался и говорит:

– А МНЕ что подарить Марине? Что она любит?

Лёня отвечает:

– Она любит ВCЕ.

Резо крепко задумался. В ответ на это надо было дарить либо все, либо ничего. В тот раз он не подарил ничего. Зато через несколько месяцев передал мне бумажный кулек с песком из пустыни Гоби.

Стали вручать Резо Габриадзе Государственную премию и для этой цели пригласили в Кремль. А он нас с Лёней пригласил на церемонию. Как все равно свидетелей на свадьбу.

– Только, – говорит, – не опаздывайте! Это очень серьезно. Рихтер опоздал на три минуты – ему не дали.

Я мчу, опаздываю, январь, снежные заносы. Подлетаю к Красной площади – милиционеры загораживают дорогу.

– Но меня там ждут, – объясняю, – понимаете, Резо Габриадзе не дадут без меня Государственную премию.

Милиционеры помялись, почесали затылки, и один отвечает:

– Что ж, идите.

Я смотрю – Лёни нет. Никого вообще нет. Пустая заснеженная площадь.

Красная площадь – белая. Непроглядный снегопад. И только от Исторического музея к Спасской башне пролегают мои одинокие следы.

Вижу, идут с Васильевского спуска получать Государственную премию Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером, сценарист Валерий Приёмыхов, Юрий Коваль привез на машине жену Арсения Тарковского Татьяну Алексеевну…

Мавзолей, Лобное место, кулисы стен, ведущих к Мавзолею. Меня поразили большие звонки, похожие на велосипедные. Суровая проверка документов.

А метель! Метель!.. Мне показалось, что я никогда не найду и не увижу больше Лёню. Не говоря уже о Резо, который вчера по телефону говорил нам:

– Красная площадь прекрасная, красивая. Но – там не хватает запахов, а должно пахнуть пирожками, ванилью, где многолюдные торговые ряды по воскресеньям? Верблюд принес рахат-лукум… Так ведь и было когда-то – живая жизнь… Там нет запаха и того веселого ярмарочного шума…

И вдруг – как снегирь на снегу – в красной кофте из-под расстегнутой дубленки возник Резо. Я сразу его узнала, хотя никогда раньше не видела – ни в журнале, ни по телевизору. Ну кто же еще может быть с такой красной грудью, как не Резо?

– Резо!!! – я обняла его и расцеловала.

– А вы кто? – он произносит в моих объятиях.

– Я Марина, – отвечаю. – Я тут Лёню совсем потеряла в пурге!

Что-то пушкинское было в том дне, из «Метели», из повестей Белкина. И вдруг Лёня, бежит – весь в снегу, бьются на ветру, развеваются полы его пальто. Он машет мне букетиком нарциссов в промокшей бумажке. Мы так обрадовались друг другу! И, конечно, сразу давай ругаться.

– Если я сказал, – кричит он, – что буду ждать тебя возле Исторического музея, мое слово – закон!

– Но почему я должна слепо доверять тебе, почему? – кричала я. – Когда все так зыбко в этом мире?

Замерзшие, промокшие, с бледными нарциссами, продвигались мы сквозь нескончаемые кордоны, пока не очутились в круглом зале Совета Министров. Президиум сверху нависал, как театральная директорская ложа. Голубой купол, юпитеры, телевидение. Но свет над головой Резо перекрывал все осветительные приборы.

Речь министра печати, министра культуры.

Долгая церемония вручения.

Потом все кончилось. Мы пошли обнимать Резо, а он дал нам понюхать совсем новенькую коричневую коробочку с медалью и удостоверением. Они пахли столярным клеем.

– Инвалиды делали, – сказал Лёня.

Этот день мне запомнился на всю жизнь.

* * *

Однажды я включила радио и услышала: «Вы хотите поехать в отпуск и не знаете, куда деть животных, растения, стариков…» Далее предлагался ловкий выход из положения: то ли у них накопительный центр, то ли лагерь, куда это все свозится. Причем тон такой оптимистичный: мы приедем и увезем, а вы можете спокойно отправляться в Гагры или на Кипр.

Стариков – последними назвали.

Иосиф Бродский говорил, что в Анне Ахматовой прежде всего привлекала ее личность, ее манера вести себя, говорить, смотреть на мир, относиться к людям. Шкала ценностей у нее была иная, и она продолжала сохранять эту как бы уже отодвинутую временем в сторону шкалу.

Читать, читать, наверстывать упущенную, возможно, когда-то детскую литературу. «Умеешь ли ты свистеть, Йоханна?» Ульфа Старка прочел, и у тебя уже язык не повернется озвучить в эфире упомянутый текст, наверняка огорошивший немало радиослушателей.

Знать писателей, биографии, судьбы. Не ограничивать свои изыскания «Википедией». Пусть интернет-ресурс богат, но если кто-то заглянул только туда – он отмечен своеобразной печатью: сделал то, что могут все.

Даже заведующий кафедрой новых медиа и теории коммуникации МГУ Иван Засурский, размышляя о будущем журналистики, сказал, что современный интернет на звание ноосферы (коллективного разума по В. И. Вернадскому) не тянет. Хотя бы потому, что важнейшие сведения о мироздании не оцифрованы.

Иди в музей, в библиотеку, окунись в их насыщенное пространство, пускай тебе с книжных полок достанут запыленные фолианты. Пошелести страницами, заройся с головой. Любой понимающий слушатель снимет шляпу, почуяв дух истинного Искателя.

Встречайтесь с живыми свидетелями Времени. Они расскажут такие вещи – нигде не прочтешь. А в случае радио это будет еще и единственная интонация, особенная музыка, которую источает каждый, не отдавая себе отчет, поскольку все мы инструменты в оркестре Вселенной.

Если мы не в состоянии встретиться с Марджори Латимер или с Маркони, то можно отыскать людей, водивших с ними дружбу.

В романе, который я сейчас пишу, один из героев – реальный ученый, изобретатель Лев Термен. В 1920 году он придумал первый и самый необычный в мире электронный музыкальный инструмент – «голос Термена», или «терменвокс»: чтобы он зазвучал, к нему не надо прикасаться, но лишь определенным образом водить руками. Еще он создал бесконтактную сигнализацию, подслушивающее устройство «Буран», «дальновидение» (телевидение) и целую кучу интересных вещей.

В последние годы жизни Лев Термен занимался поиском путей для достижения бессмертия, и если не добился успеха, то исключительно потому, что все считали его мечтателем-визионером и тормозили исследования. Иначе он решил бы и эту проблему.

Он жил в Нью-Йорке, общался с Дюпоном, Фордом, Рокфеллером, Чарли Чаплином, Эйнштейном, Гершвином, в России встречался с Лениным…

И где мне искать живые свидетельства?

Случайно заговорили о Термене с художником Вячеславом Калейчуком, который конструирует кинетические и звучащие скульптуры. А Слава – мне в ответ: «Я видел его, лично знал, разговаривал».

Не только в магнитофоне должна быть батарейка. Мы сами батарейки. Ираклий Андроников говорил: «Нет ничего интереснее интересного человека».

Есть существа, заряженные невероятной энергией. От них словно током бьет. Нам нужно научиться распознавать полные силы, добра, духовной красоты образы в самой жизни, среди бесконечной толчеи типажей, являющих собой общее место. Иметь обостренное чувство времени, не упускать сокровища человечества, каким-то чудом совпавшие с нами на Земле.

Услышал о Человеке – хватай диктофон и несись к нему сломя голову, потому что ты можешь опоздать. Время неумолимо, люди поднимаются и улетают целыми стаями.

Записывайте рачительно, кропотливо, храните живое устное слово, голоса, интонации. Не важно, пойдет это сию минуту в передачу или нет: если человек готов рассказать тебе свою жизнь – поторопись. Когда-нибудь обязательно пригодится, как припрятанный слиток золотой.

Тем более записи можно выкладывать в интернет, личный блог приравнивается к СМИ. Социальные сети, мобильная связь, любая цифра, новые устройства, новые каналы передачи информации – у тебя может быть свое радио. Во времена, когда я училась у Ясена Николаевича Засурского, дедушки Ивана, мы о таком даже и не мечтали.

Звуковая труба. Музей радио. Екатеринбург.

Фото Леонида Тишкова