Чего тебе надобно, Рина?
Рине Зеленой
Десять лет спустя…
Двадцать лет спустя…
Тридцать лет спустя…
…дитя.
Александр Иванов
Я ищу осколки, обрывки, клочки, все, что заключает в себе хотя бы крупицу драгоценного металла, – что может воскресить душу и тело. Во мне живут тысячи людей. Некоторых давно уж нет на свете. А во мне они продолжают разговаривать неповторимыми голосами, читать стихи, петь, смеяться, играть на гитаре, праздновать Новый год, танцевать на столе чарльстон – в общем, жить полнокровной жизнью, временами даже счастливой.
Да какие люди!
Мой друг детства Олеся Фокина, режиссер документального кино, рассказывала: однажды она с маленьким сыном Митей гуляла по Тверскому бульвару. Так получилось, что им навстречу прошел Булат Окуджава. Они ахнули. Обернулись. Остолбенели. Долго глядели вслед. Взволнованно обсуждая это событие, сели на скамейку. Вдруг видят, рядом с ними на лавочке… Майя Плисецкая!
– Ну, все, – сказал Митька. – Теперь мне осталось увидеть Бога.
Поэт Арсений Тарковский.
Фото Виктора Ускова
«Я всегда надеялся, когда видел Тарковского, что он будет читать стихи, – рассказывает фотограф-художник Витя Усков. – Так вот Арсений Александрович никогда за рюмкой стихи не читал. Историю или эпизод из жизни – пожалуйста. А стихи – нет.
Впервые я услышал, как он читает стихи, в Центральном Доме литераторов. Там был его творческий вечер. Зал полон, проходы забиты, люди толпятся у дверей. Тарковский читает: одно стихотворение заканчивает, другое начинает, одно заканчивает, другое начинает. В зале тишина, все замерли. Ни до, ни после я не видел такого переполненного зала. А он, не останавливаясь, – одно стихотворение за другим. Очень серьезно относился к чтению стихов. Юра Коваль сколько раз просил его при встрече почитать стихи, а он: «Юрочка, ты лучше спой, ты расскажи».
Желание друг друга УСЛЫШАТЬ – вот в чем был смысл их общения!»
Меня интересуют чудеса этой жизни. В их непередаваемости. В зримом и незримом. Таинственные человеческие существа, которые становятся источником мощных потоков иррационального.
Был такой клоун Грок, в 1957 году в Мюнхене вышли его воспоминания, «мемуары короля клоунов», под названием «Das ist unm?glich» – «Невозможно».
Клоун хочет поиграть на рояле – но стул и рояль в разных концах сцены. Что делать? Казалось бы – пододвинуть стул к роялю и играть. Но Грок после мучительных раздумий, ценой невероятных усилий, наконец придвигает рояль к стулу.
Вместо того чтобы поднять и надеть упавший цилиндр, он проделывает причудливый путь скатившегося с головы цилиндра.
Когда партнер предлагал ему более простой выход из положения, Грок всякий раз недоверчиво спрашивал – возможно ли это?
В нескольких университетах мира клоуну Гроку присвоили звание доктора философии.
– Мне семьдесят четыре года, – говорил просветленный учитель Нисаргадатта Махарадж, – однако я чувствую себя как младенец. Несмотря на внешние изменения, я ребенок – это мое истинное Я».
– Вернитесь в чистое бытие, – зовет Нисаргадатта Махарадж, – в незамутненное «Я ЕСТЬ», до того как оно стало «я есть это» или «я есть то». Отбросьте свои ложные отождествления. Я говорю вам – вы божественны! Сфокусируйтесь на чистом бытии, и вскоре покой, радость и любовь станут вашим естественным состоянием.
Такой была актриса Джульетта Мазина, такими были ее Джельсомина и Кабирия из фильмов Федерико Феллини.
В межцарствии, между мирами – враждебным и до потерянности нежным – жила рядом с нами гениальная артистка Рина Васильевна Зеленая.
Рина Зеленая была национальным кумиром, ее боготворили все – от академика до распоследнего забулдыги.
Как я осмелилась ей позвонить, не понимаю! Восьмидесятилетней актрисе! И зазывать не на главную роль в какой-нибудь высокохудожественный фильм, чего она так всегда ждала. А всего-навсего в утреннюю детскую телепередачу «Будильник»!
– Здравствуйте, Рина Васильевна, – радостно сказала я. – Как ваше здоровье, как ваше настроение, не согласились бы вы принять участие в нашей передаче?
– Здоровья у меня никогда не было, настроение плохое и лучше не будет, – ворчливо ответила она.
Казалось, разговор окончен. И вдруг слышу – спасительное:
– …А что я должна делать?
– Ну, что-нибудь расскажете веселое и споете, – предложила я, по неопытности наступая прямо на хвост тигру.
– Никогда и ничего такого веселого в моей жизни не было! – воскликнула она возмущенно. – И до каких, интересно, пор мне самой себе все выдумывать? Сколько ни танцую, пою, говорю – все придумываю сама себе! Я Геннадия Гладкова с 1902 года прошу, чтобы мне песню написал. Ему в одно ухо влетает, в другое вылетает. Кто еще будет в передаче?
– Юрий Энтин.
– Энтот Энтин Очень Энтиллигентен, – с выражением продекламировала Рина Зеленая. И быстро добавила: – Это не мое. Можете ему передать, но не ссылайтесь на меня. Скажите энтому Энтину, чтобы сочинил для Рины песню. Или, может, у него уже есть какая-нибудь – завалящая?.. ЧТОБ ЕЕ НАЗАВТРА ПЕЛИ ВСЕ?
Рина Зеленая знала, у кого спрашивать песен. Мало кому удавалось покрыть себя столь неувядаемой славой, как Юрию Энтину и Геннадию Гладкову со своими «Бременскими музыкантами», где Олег Анофриев распевал на все голоса недетским тембром: «А кто увидит нас – тот сразу ахнет! И для кого-то жареным запахнет. А кое-что за пазухой мы держим… К нам не подходи-и, к нам не подходи-и-и – а то зарежем!!! Мы раз-бо-бо-разбой-ни-ки, разбойники, разбойники!..» Тираж этой поистине революционной пластинки в фирме «Мелодия» мигом вырос до десятков миллионов – и это не предел для «Бременских музыкантов».
Звоню Энтину в самом благодушном настроении, уверенная, что Юрий Сергеевич отнесется к нам с пониманием. До того момента я не была с ним знакома, но мне рассказывала сокурсница, преданная поклонница Андрея Миронова, как Юрий Энтин сочинял песню «Вжик-вжик-вжик, уноси готовенького». Это был гениальный момент, ради которого мы готовы были ехать через всю Москву, сто раз смотреть кинофильм «Достояние республики» и шепотом подпевать Маркизу – Миронову, блаженно шевеля губами:
Шпаги звон, как звон бокалов,
с детства мне ласкает слух,
шпага многим показала,
что такое прах и пух!..
Сначала Маркиз не пришел в восторг от этой песни (мы так и звали между собой Андрея Миронова – Маркиз), несмотря на выигрышные слова:
Эх, народец нынче хилый,
драться с этими людьми…
Мне померяться бы силой, мне померяться бы силой –
с ЧЕРТОМ, черт его возьми!
Казалось бы, апофеоз.
Но Маркизу чего-то не хватало. О чем он прямо заявил Юрию Энтину:
– Вы, наверное, не дочитали сценарий до конца. Мой герой кончает жизнь трагически.
Ни слова не говоря, как гласит легенда, Энтин удалился на кухню и сочинил последнюю строфу:
На опасных поворотах
трудно нам, как на войне,
и, быть может, скоро кто-то
пропоет и обо мне:
«Вжик-вжик-вжик, уноси готовенького…»
Миронов обнял его.
Так же, я думала, Юрий Сергеевич кинется со всех ног выполнять просьбу Рины Зеленой. Но он вскричал:
– Для Рины? Ни за что!
– Как? – я страшно удивилась.
В кинофильме «Золотой ключик» Рина сыграла трехсотлетнюю черепаху Тортиллу. Она должна была восседать в кресле – якобы на огромном листе кувшинки, а на самом деле на резиновой камере от колеса МАЗа. Вода – пять градусов, колесо крутится, качается, кресло с берега подтягивают на веревке, вокруг лягушки…
– И вы хотите, чтобы я туда поперлась? – не без сарказма спрашивала Рина режиссера.
Глядь, а она уже не только плывет по болоту на колесе, но и поет песню на слова Энтина.
Затянуло бурой тиной
Гладь старинного пруда…
Ах, была, как Буратино,
Я когда-то молода.
Был беспечен и наивен
Черепахи юный взгляд.
Все вокруг казалось дивным
Триста лет тому назад.
Юный друг, всегда будь юным!
Ты взрослеть не торопись.
Будь веселым, дерзким, шумным.
Драться надо, так дерись!
Никогда не знай покоя,
Плачь и смейся невпопад.
Я сама была такою
Триста лет тому назад.
– Когда по радио диктор на полном серьезе объявляет: «Романс Тортиллы. Исполняет Рина Зеленая», я себя чувствую тенором Большого театра, – говорила Рина Васильевна.
Оказывается, жаловался Энтин, в арии Тортиллы имелся еще один куплет. В разгар съемок, когда уже ничего нельзя было изменить и поправить, Рина Зеленая сказала: «Не буду петь этот куплет – и все. Не хочу. Надо мной все смеяться будут». Куплет был такой:
Старость все-таки не радость,
Люди правду говорят.
Как мне счастье улыбалось
Триста лет тому назад…
Шедевр.
Огласить эти слова Рина Зеленая категорически отказалась.
Не знаю почему, но уже тогда, в 1982-м, я ее поняла. Правда, и безутешный Юрий Энтин достоин был сострадания. Шутка ли, «романс черепахи» слышался из каждого окна. Его без конца крутили по радио, фильм показывали по телевизору. И повсюду без этого пронзительного четверостишия.
– Я ей человеческим языком объяснял, – бушевал Энтин, – это ж не вы, это же че-ре-па-ха! А она и слышать ничего не хотела. Спела без куплета. Теперь его никуда не вставить – и фильм, и пластинка вышли без него.
Что мне было делать? Звоню Рине.
– Песенки нет? Энтина нет? – трагически произносит Рина. – И никого, кто написал бы для меня хоть когда-нибудь чего-нибудь хорошего, хронически нет? На всем белом свете? Я так и знала…
Все у меня внутри оборвалось от этих ее слов. Будь я не Москвиной, а Бородицкой, я сама написала бы для нее песенку. Стала бы мыть посуду после обеда и сочинила. Но, как говорится, выше головы не прыгнешь.
Ладно, думаю, скажу хотя бы на прощание что-нибудь хорошее. Как раз мне дали почитать книжку Рины Зеленой «Разрозненные страницы». Кстати, она там пишет:
«…К моим выступлениям на телевидении я до сих пор отношусь с чувством ненормального беспокойства и тревоги. Я совсем не сплю за две недели до и одну неделю после выступления. …Поэтому, когда кому-то придет в голову желание обязательно включить в передачу Рину Зеленую и очень ласковый, обычно женский, голос по телефону просит меня выступить по телевидению, я в первое мгновение трусливо отвечаю: “Нет!” Потом совесть побеждает страх и заставляет спросить, что именно мне предлагают сделать. И слышу ответ:
– Сделайте что-нибудь…»
Ну я и сказала:
– Прочитала вашу книгу – с наслаждением.
– Да? – недоверчиво спросила Рина Васильевна. – И что же в ней такого? Все как с ума посходили. …Вы заметили, что она грустная?
– Конечно, – отвечаю. – Смешная и грустная, настоящая.
– Мне звонил Лапин[10], – голос у Рины Васильевны помягчел. – И мне даже не пришло в голову его о чем-нибудь попросить.
– Как с Горьким? – вспомнила я историю из книжки, где Рина приходит в гости к Алексею Максимовичу Горькому. И он ее спрашивает, словно сказочная золотая рыбка: «Чего тебе надобно, Рина?» А у нее – ни кола, ни двора, ни постоянной работы. В питерском «Балаганчике», когда она приходила в кассу получать зарплату, ей вместо денег протягивали ведомость: «Распишитесь, товарищ! С вас рубль семьдесят пять копеек. У театра крыша протекает».
В Москве Рина пела и танцевала в ресторане и в ночных кабаре. В подвальчике нашего дома в Большом Гнездниковском переулке было первое в России кабаре «Летучая мышь». Рина изображала там ресторанную певицу с пышными формами, причем сама придумала и раздобыла себе огромный надувной бюст. Она его надувала перед выходом на сцену и пела: «В царство свободы дорогу грудью, ах, грудью проложим себе…»
Потом выпускала из него воздух, прятала в карман и бежала в кабаре «Нерыдай».
То же и в кино. Всю жизнь ждала большую настоящую роль, а режиссеры предлагали только эпизоды. Скажи она тогда Горькому, признайся, пожалуйся: «Эх, Алексей Максимыч, все у меня шиворот-навыворот. Кино я обожаю. Но это любовь без взаимности, моя постоянная боль. Мне ужасно не везет. Режиссеры меня игнорируют. То, что я сыграла в кинематографе, только в лупу можно разглядеть. Ни моя секретарша в “Светлом пути”, ни моя гримерша в “Весне”, по-моему, даже в титры не попали! Смилуйтесь, Алексей Максимыч, похлопочите…» – и судьба сложилась бы по-другому.
Но она ответила:
– Что вы, Алексей Максимыч, у меня все есть, ну просто все, о чем можно только мечтать. Не беспокойтесь.
И судьба сложилась так, как сложилась.
Внезапно меня осенило:
– Я знаю, – говорю, – какой у вас будет номер.
Дело в том, что у меня в сценарии ведущий задавал вопросы. Кто лучше ответит, получит приз: лично от живого бурого медведя Амура – билет в Театр зверей имени Дурова. С вопросами тянулась ужасная канитель. Режиссер требовал комплект из яркого неожиданного вопроса и остроумного, блистательного ответа. Все мои многострадальные придумки он с лету забраковывал. Пришлось на коленях умолять Лёню, уже тогда всемирно известного карикатуриста, помочь мне хоть как-то соответствовать столь высоко поднятой планке.
С большой неохотой Лёня откликнулся на мою мольбу.
К примеру, мы ехали в гости, и он меня спрашивал высокомерно, забросив ногу на ногу:
– Марин, в метро слоны ездят?
И после паузы, насладясь моим скудоумием, отвечал:
– Да! А иначе зачем в вагоне на дверях написано: «Не приСЛОНяться?»
Или звонил с работы (он работал терапевтом в городской больнице) и говорил:
– А бывают такие слоны, что их можно в коробочку посадить? …Бывают, – отвечал сам, – если они сделаны из мухи.
– Какой любимый праздник у пауков? – мог он спросить ни с того ни с сего.
И отвечал:
– Первое мая.
– Почему? – искренне удивлялась я.
– К первому мая все мухи просыпаются.
– Ну-у, брат, не очень, не очень…
– Ладно, – делал он второй заход. – Какой любимый праздник у пауков? …Новый год. Ты спросишь – почему? Потому что можно повисеть на елке, как игрушка.
– О, это лучше.
– Какой у пауков любимый музыкальный инструмент? Что? Не знаешь? Гитара.
– Почему?
– Потому что в ней есть специальная дырка для паутины.
Единственное, что мне самой удалось придумать, – это вопрос для Рины Зеленой: можно ли утихомирить расшалившегося мальчика, если его утихомирить невозможно?
Я живо представила себе, как она ответит: «Да. Очень просто», усядется в кресло, дети соберутся вокруг нее, как лягушата вокруг Тортиллы. И она, особо не заморачиваясь, перескажет главу из своей книги, где они с племянником Никитой сочиняют стихи.
– Прелестный эпизод, – согласилась Рина Васильевна. – Но он не для детей: детские стихи, автор – ребенок, это история для взрослых. Как сказал один мой знакомый художник: «Скоро мы будем учить детей рисовать по-детски». А главное, – добавила она грустно, – я стала не любить свое лицо. Я никогда не боялась телевидения. А теперь просто не хочу себя видеть на экране.
Я ответила:
– У вас любимое лицо.
– Ладно, – вздохнула Рина Васильевна. – Когда вы мне позвоните, чтобы я вам сказала окончательное «нет»? Звоните и сразу говорите, что вы с телевидения, чтобы мне о вас уже не думать.
– Забудьте обо мне.
– Э, нет, я уважаю чужой труд. Ну, пока, девочка. Вам ведь не больше тридцати лет?
– Чуть поменьше.
– …И спасибо вам за любовь.
Видит бог, я старалась раздобыть ей песню.
Встреча с Екатериной Васильевной мне кажется теперь чудесным сном. Лишь надпись на конверте – детским почерком зеленым фломастером – не дает моей истории о Рине превратиться в сказку. Эх, цела была бы наша старинная американская радиола, завела бы эту пластинку и услышала, как черепаха Тортилла произносит бесподобной интонацией Рины Зеленой, ее незабываемым голосом: «Если люди думают, что счастье – это деньги, а деньги – это счастье, то они никогда не получат от меня Золотого Ключика…»
Яков Аким, о котором Рина Зеленая так тепло отозвалась («Это удивительный человек и прекрасный поэт! Мы с ним выступали на костре у Корнея Чуковского, а на заборе висело объявление: “Сегодня на костре – Рина Зеленая”»), рассказывал:
– Маленькая дочка моего армянского друга попросила привезти ей из-за границы живого крокодила. «Но они не продаются», – возразил он. «А ты сделай через ЦК», – посоветовала девочка.
Вот и я тоже пыталась дотянуться рукой до звезд – в прямом и в переносном смысле. Чтобы затеять разговор с композитором Владимиром Шаинским, я написала для него сценарий телепередачи «Утренняя почта». За день до съемок являюсь на рекогносцировку: дом вверх дном, кругом валяются мячи, гантели, повсюду спортивные снаряды. Рояль Petroff завален нотами, пластинками, книгами о спорте и о пчеловодстве. А сам Шаинский на фоне большой фотографии – где он с цветами, вскинув над головой руки, приветствует ликующую толпу, понуро сидел в кресле, уставясь на телефон.
Оказывается, композитор переезжал, дом рушили, уже отключили отопление и воду, связь с миром оборвана, короче, Армагеддон.
Стали с ним думать, как он встретит ведущего Игоря Николаева.
– А можно в узбекском халате и в тюбетейке? – встрепенулся Шаинский.
Ушел в другую комнату, возвратился – узбек! Причем в руках шипастая сушеная рыба-шар.
– А как показать мои подводные трофеи? – спросил он озабоченно. – Которые я наловил у берегов Кубы с подводным ружьем? Вы знаете, что я лицом к лицу встретил барракуду? Она так лениво подплывает ко мне…
– И поет, – подхватила я: – «Ма-аска, я вас знаю, я вас знаю…»
– Я испугался и удрал. Не стал ждать, пока она запоет. Я и мурену видел, – гордо сказал Шаинский. – Но ей было не до меня. Она заглотила морского окуня, а тот выпустил плавниковые шипы. Ни выплюнуть его, ни проглотить. Так и погибли оба на моих глазах.
– Вашу рыбу-шар мы покажем так, – говорю, чтобы отвлечь его от мрачных воспоминаний. – Вы скажете Николаеву, указывая на кресло: присаживайтесь, Игорь. Он сядет и сразу вскочит. Вы: «Осторожно! Это же рыба-шар, мой подводный трофей!»
– Здорово, – радовался Шаинский. – А как мы покажем моего кота Дюдю?
– Так же!
За стеной мальчик Йося, видимо, из-под палки, разучивал «Волынку» Баха.
– Йоська, с душой! – крикнул Шаинский. – Не хочет заниматься, стервец. Играть по часу в день, – крикнул он, – все равно что не играть вообще! Не меньше четырех часов сидеть!
В десять вечера мы вышли с ним на улицу. Шаинский на ночь глядя ехал записываться на радио – в пиджаке.
– Зима… – я напомнила ему.
– А! – отмахнулся он. – Иначе совсем обалдею.
Во дворе со скрипом раскачивался единственный жестяной фонарь, и наши огромные тени заметались по стенам. Шаинский выгнал машину из гаража. И мы помчались с ветерком. Он крутил руль и что-то напевал бравурное. Воспользовавшись моментом, я предложила ему сочинить песенку для Рины.
– Для Риночки Зелененькой – всегда рад, – ответил он.
– Она просила – какую-нибудь, какая получится, ЧТОБ ЕЕ НАЗАВТРА ПЕЛИ ВСЕ.
– Других не пишу, – ответил Шаинский.
– Вот я и стихи подобрала, – скромно говорю. – «Пошел чудак на рынок купить себе штаны, пошел чудак на рынок – купил себе шары…»
– Больно гладкие, – поморщился Шаинский. – Песня не должна быть слишком литературной. Если б вы знали, – он пожаловался, – как я был против, когда писал музыку для «Чебурашки», чтобы в «Песне крокодила Гены» звучали слова: «Я играю на гармошке у прохожих на виду». И так ясно, что он не яичницу жарит!
Пока я совершала осторожные вылазки и проводила разведку боем, без моего ведома и согласия режиссер «Будильника» Спиридонов сам нашел стихи и заказал фонограмму двух песен для Рины Зеленой.
После чего отправил за ней машину, чтобы поставить перед фактом.
3 декабря 1982 года к нам в студию прибегает ассистентка:
– Что же вы? – кричит. – ЕЕ полчаса назад привезли! ОНА ни раздеваться не хочет, ни подниматься наверх.
Мы кинулись в гардероб. Смотрю – узенькая ниша в стенке, и в эту щель забралась Рина Зеленая. В серой синтетической шубе полосатой, в черной шелковой чалме, из-под которой выбивается челка от парика, и в темных очках. Нахохлилась, как воробей.
Мимо носятся работники телевидения, торопятся, спешат, никто даже внимания не обращает, что в темный уголок спряталась от них такая большая актриса.
Мы к ней:
– Рина Васильевна, это недоразумение. Думали, вы только выезжаете, а вы уже здесь!
Я предложила ей раздеться.
– Ни за что! – ответила Рина.
Спиридонов:
– Тогда пойдемте слушать фонограмму прямо в шубе!
– Я вся дрожу от страха, – сказала Рина.
Взявшись за руки, мы с ней поднялись в студию. Спиридонов отважно запустил фонограмму. А сам стал исполнять куплеты, которыми наивно собирался удовлетворить ее взыскательный вкус. Он пел очень старательно и почему-то настолько тихо, даже кузнечик или комар намного громче поют. К тому же у него под глазом сиял колоритный фингал, поскольку днем раньше он защитил артиста Будрайтиса от пьяного хулигана.
С песней не заладилось. Сбежались музыкальные редакторы. Им было велено представить стихи под фонограмму, но профессионалы наотрез отказались петь без нот.
– Виктор Анатольевич, – почтительно произнесла Рина Зеленая. – Пускай поет Марина. Я с удовольствием послушаю, что вы мне приготовили, в ее исполнении.
Я взяла листок со стихами, которые видела в первый раз, и бодро принялась за дело под аккомпанемент, который впервые слышала. Спела обе песни, одну за другой – про жирафа и слона, безбожно подвирая мотив. Зато очень громко.
– Какая музыкальная девочка! Она далеко пойдет, – сказала Рина Зеленая, совсем как Лидия Русланова про Эдиту Пьеху.
Музыка ей не понравилась:
– Про жирафа – облегченная, сто раз пережеванная, про слона – чересчур тяжеловесная. Ладно, давайте снова, – сказала Рина Васильевна. – Я плохо вижу, разучивать буду с голоса. А что делать с Мариной? Включать и выключать, как магнитофон?
Я выразила готовность служить ей, как служит рыцарь Ланселот королю Артуру.
* * *
Ты входишь в студию и садишься к микрофону. Состояние духа приподнятое. Чувствуешь себя Вольфгангом Амадеем Моцартом, который сейчас взмахнет смычком и заиграет струнный концерт с оркестром.
Оркестр – твои соратники: литературный редактор, режиссер, музыкальный редактор и звукооператор. Как в старой непальской пословице: каша нуждается в четырех товарищах – лепешке, кислом молоке, топленом масле и специях.
Радио – коллективное действие. И если в твоей компании царит гармония, предприятие обречено на успех. Сразу скажу, взаимопонимание в группе – немалый душевный труд. Люди на радио творческие, характеры порой не ангельские, каждый в своем деле – ас, а ты только вылупился из яйца. Ты должен их обаять, воспламенить своими идеями, вселить веру в тебя и твою счастливую звезду.
Перво-наперво – редактор. Обычно это журналист с опытом, у него свои программы в эфире, одна лучше другой. А тут он еще берет на себя роль Проводника. Теперь он твой защитник, союзник, штурман дальнего плавания. Он может многому научить тебя и понимает, что это взаимно. Если редактор не настроен на твою волну – будет постоянная изматывающая борьба, на нее уйдут все силы.
Но и в случае согласия будущее теряется в тумане. Было дело, мне позвонила журналистка с «Культуры» и неожиданно предложила участвовать в радиопередаче – я не расслышала: то ли «Забытые голоса», то ли «Незабвенные».
– Хочу приблизить ушедших певцов с их несравненными голосами, – сказала она. – Я делаю серию передач про Нежданову, Козловского, Лемешева, Александровича… И мне порекомендовали вас. Дайте, пожалуйста, послушать ваш диск с песнями. Я подумаю, кого запускать вперед – Надежду Обухову или Марину Москвину.
Первое, что пришло мне в голову: наконец кто-то оценил мое скромное музыкальное дарование. Следом возникла мысль – а хорошо ли мне дебютировать вот именно в «Незабвенных голосах»? Лучше бы, конечно, в «Утренней звезде». Оказалось, что передача называется «Незабываемые голоса».
Я записала диск со своим пением и отправилась на радио. В голове звучали фанфары, а также четверостишие, сочиненное поклонником моего таланта, обращенное к народам Земли:
Так выходи скорей из подземелья
Вершить свои великие дела!
Нам не о том ли песни свои пели
Высоцкий Вова и Марина Москвина…
Это было очень важное свидание, практически судьбоносное. Мы проговорили четыре часа, не могли расстаться. Ночью она позвонила, диск еще не слушала, просто сказать, какие мы близкие души, она все время думает обо мне. Нам надо замыслить совместную программу!
Больше она никогда не звонила, видимо, послушала диск с моими песнями.
Казалось бы, полная гармония, альянс, на горизонте вспыхивают радужные перспективы. Но столь безоблачное единодушие не обязательно конструктивно. И наоборот, горячие споры, когда редактор заводится без керосина, накаленные провода вдруг приводят к рождению истины.
А с моей Жанной бывало такое: приношу ей написанную передачу – и читаю. Она слушает внимательно, никаких возражений. После чего я возвращаюсь домой и переписываю все от первого слова до последнего.
Потому что существует бездонная вода, которую ты не можешь увидеть. Можно только почувствовать.
Если у тебя подходящий редактор, он соединит тебя с конгениальным режиссером (только сейчас узнала, что это слово означает «родственный»!).
Как здорово, что Виктор Трухан оказался открыт для наших вольнолюбивых изысканий в области формы и содержания, с лету подхватывал и оплодотворял любые сумасбродные идеи и моментально генерировал свои – острые, смелые, казалось, неосуществимые, но тут же, не сходя с места, их виртуозно реализовывал.
Чтобы соорудить серьезное, философское и в то же время – веселое, легкое, музыкальное Послание Человечеству, участники проекта должны быть подвижными, гибкими, контактными, а главное, влюбленными, все равно в кого: важно состояние влюбленности. Тогда ты можешь все.
Редко бывало, почти никогда, чтоб кто-то из нас уперся рогом. У нас и рога-то не было. Просто мы все понимали, что это Праздник нашего странствия. Как говорил философ Мераб Мамардашвили: «Надо быть с людьми в совместности и извлекать из этого мысль». Вот мы как раз и были в такой совместности.
Звукооператоры, угодив к нам в артель, радостно въезжали в процесс. Их совсем не смущало, что наши герои порой страдали заиканием или другими дефектами речи. На выходе мы имели идеально артикулирующих златоустов.
Естественно, такое слаженное и вдохновенное звучание оркестра во многом зависит от первой скрипки. Ты должен поднять оркестрантов, как журавлиный клин, чтобы они, курлыча, поплыли за тобой. Для этого тебе надо неуклонно набирать высоту и становиться свободным от земного тяготения.
Скульптура Леонида Тишкова – башня, сложенная из коньков. Однажды художник попал на заброшенный коньковый завод в уральском городке Верхотурье, и ему показалось, что коньки, обреченные ржаветь в пустых цехах, достойны иной участи – подняться с пола, преодолевая гравитацию, и устремиться ввысь, увлекая и нас, нелетающих, в полет.
Как говорил Казимир Малевич: «Мы должны готовить себя к восприятию неба!»