§ 1. Жилищное строительство и содержание жилого фонда

…Обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их.

М. Булгаков. Мастер и Маргарита

Демографический взрыв второй половины XIX – начала XX вв. и массовый приток деревенских жителей в города привели к тому, что в крупных городах до революции основным типом жилья были казармы, подвалы и полуподвалы, а в большинстве городов – коечные помещения, землянки и полуземлянки. Так, в Петербурге в 1912 г. было около 150 тыс. «угловых жильцов», а 63 тыс. жили в подвалах. В Москве в коечных помещениях проживали 327 тыс., т. е. более 20 % населения города. Почти половина горняков Донбасса проживала в землянках, свыше 25 % – в казармах и бараках. Землянка (или «каюта») строилась, как правило, на свалках, без окон и света. При этом ютившаяся на площади в 6—10 кв. м семья из 5–6 человек отдавала за квартиру до 25–30 % семейного бюджета[645].

Февральская революция резко осложнила ситуацию на рынке жилья, в том числе между владельцами квартир и квартиросъемщиками. Например, в Петрограде на одну кровать приходилось 1,8 человека, так как помимо найма комнат приметой времени стал наем углов и даже коек. В связи с этим выросла квартплата, особенно в Москве и Петрограде. Жилищный кризис проявлялся также в росте ночлежек и создании целых криминальных слобод на окраинах, в которых жили бежавшие из тюрем и дезертиры. Всеобщее образование домовых комитетов началось только в сентябре. Хотя спектр их задач был широк, на деле они ограничивались борьбой с «хвостами» у булочных: представители квартир должны были получать хлеб на весь дом[646]. Не изменилась ситуация и после прихода к власти большевиков. 29 ноября 1917 г. анонимный автор (женщина) обратилась в Петроградский совет с жалобой на домовладельцев, созывавших «никому не нужный домовый Комитет» для своей охраны от погромщиков и заставлявших дежурить по ночам и мужчин и женщин. Автор письма слезно просила отменить «несчастную гильотину – охранку» и право домовых комитетов лишать продуктовых и хлебных карточек женщин, отказывавшихся от дежурства[647].

Поддержание жилищного хозяйства на местах в годы Гражданской войны осуществлялось непросто. Во многих городах новые дома не строили, существовавшие дома разрушались и не ремонтировались, а пострадавшие от пожаров не восстанавливались. Не продвигалось дело и с национализацией жилого фонда. Даже в Москве в начале 1919 г. из 28 тыс. домов было национализировано всего 4,5 тыс. Как определил Пленум ЦК партии 4 мая 1919 г., национализация остальных домов оказалась «совершенно не по силам». Поэтому ЦК партии поручил партийным организациям «прекратить всякую агитацию в широких массах за национализацию»[648]. Зачастую беспорядочно проходила муниципализация жилого фонда, начало которой положил декрет ВЦИК от 20 августа 1918 г. «Об отмене частной собственности на недвижимость в городах». На практике местные чиновники руководствовались не столько директивами центра, сколько личными интересами: изымали лучшие дома для себя и своих родственников или брали взятки[649]. Идея муниципализации жилья быстро показала свою несостоятельность. Жилье практически стало ничейным, что негативно сказалось на состоянии жилищного фонда.

В Брянске в 1918 г. имелся жилищный отдел, состоявший из девяти сотрудников, которые производили обследования квартир «по мере надобности». Сдача и наем квартир и комнат регулировались городским Положением об учете и распределении жилых помещений, а цены на квартиры нормировались по «поясам города и оборудованию». Если в 1916 г. средняя цена найма трехкомнатной квартиры составляла 40 руб., а двухкомнатной – 30 руб., то в декабре 1918 г. в сопоставимых ценах стоимость найма выросла до 120 и 80 руб. соответственно. Уплотнение квартир проводилось «по мере надобности осмотром на местах» по норме 20 кв. аршин[650] на одного взрослого и одного ребенка до 2 лет и 10 кв. аршин на одного ребенка от 2 до 12 лет. Муниципализация домов в городе началась только в декабре 1918 г. Но большинство из 148 муниципализированных домов (1069 квартир и 2 тыс. комнат) были отданы под учреждения и только часть – под квартиры. Из них восемь домов были предоставлены бесплатно войсковым учреждениям, а остальные квартиры сдавались всем желающим, правда, предпочтение отдавалось рабочим[651].

В постановлении Владимирского городского совнархоза от 3 декабря 1918 г. до сведения горожан доводилась новая квартирная плата без учета отопления и освещения. Для квартир первой категории (отличных) плата устанавливалось в размере 50 коп. в месяц за каждый квадратный аршин, для квартир второй категории (хороших) – 40 коп., третьей категории (средних) – 30 коп. и четвертой (плохих) – 20 коп. К первой категории относились квартиры с паркетными полами, большими (около 5 кв. аршин) окнами, высокими (4 аршина и выше) потолками, парадным и служебным входом, водопроводом, теплой уборной и ванной. Для квартир второй категории были характерны хорошие крашеные полы, средней величины (около 4 кв. аршин) окна, потолки высотой не более 4 аршин, два входа и теплая уборная. Квартиры третьей категории характеризовались как «обыкновенного характера, не вызывающие особенных неудобств, т. е. не имеющие признаков сырости, не холодные, с достаточным количеством света».

И наконец, к четвертой категории принадлежали квартиры в подвалах или на других этажах, но с признаками сырости, с холодными уборными, низкими потолками и недостатком света[652]. Впрочем, подобное жилье можно было обнаружить повсеместно. Москвич К. Антонов в письме в СНК РСФСР в январе 1920 г. так описывал свое жилище: «температура 4–5 градусов и сыро. Одно утешение, что у других ниже нуля, да еще ребятишки есть, а я живу только со старухой женой, которая ко всему притерпелась и безропотно несет крест этой каторжной жизни»[653].

Хотя декрет «Об уничтожении частной собственности на недвижимость в городах» (август 1918 г.) давал право местным советам конфисковывать здания в поселках городского типа с населением свыше 10 тыс. жителей, частная собственность на дома сохранилась. Более того, после окончания Гражданской войны в целях восстановления жилищного фонда было разрешено (с рядом ограничений) частное жилищное строительство, возобновлены сделки с недвижимостью, проведена частичная демуниципализация мелких, экономически неэффективных домов, а также изменены формы управления домами.

Формально с 1919 по 1922 г. плата за жилье в стране была отменена: ее взимание возобновилось по постановлению СНК РСФСР только с 1 мая 1922 г.[654] Но это правило нередко применялось на местах только к рабочим и служащим государственных предприятий и учреждений. Например, 30 марта 1920 г. коллегия Муромского городского коммунотдела, заслушав «словесный доклад» заведующего жилищно-земельным подотделом, постановила с 1 апреля повысить квартплату жильцам, проживавшим в муниципальных домах, на 100 %[655]. Так как плата за воду, освещение и квартиры составляла «ничтожный процент дохода» Витебского отдела коммунального хозяйства, а расходы на содержание работников превышали доходы, руководство отделом в начале 1920 г. поставило вопрос о повышении квартплаты «с тем, чтобы благоустроенные квартиры были предоставлены рабочему населению». Попытка разрешить жилищный вопрос переселением буржуазии из центра на окраины с помощью созданной Особой рабочей инспекции проблемы не решила. Губернский здравотдел препятствовал переселению в условиях распространения в городе заразных болезней, а многие учреждения выступили в защиту своих специалистов. Конфискованные 153 дома, оказавшиеся в «жалком состоянии», в большинстве случаев были заняты воинскими частями и не ремонтировались. Ненужную инспекцию вскоре пришлось распустить[656].

В начале нэпа оценить «размеры разрушений в области коммунального хозяйства» можно было только приблизительно. В частности, восстановлению подлежало до 2,91 млн куб. саженей прежнего жилищного фонда только муниципализированных зданий. Сюда надо было добавить еще не менее 600 тыс. куб. саженей, разрушенных военным постоем в строениях этой же категории. Разрушение бывших казенных зданий составляло около 2 млн куб. саженей[657]. В этих условиях Главное коммунальное управление накануне введения новой экономической политики ограничивалось циркулярными письмами губернским коммунотделам о проведении совместно со здравотделами «жилищных недель»[658].

Зато переход к нэпу привел к восстановлению доходных домов: 7 мая 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение «О возвращении мелким собственникам небольших домов»[659]. Но это решение, в свою очередь, породило новые трудности. Например, 18 февраля 1922 г. Гомельский губернский коммунотдел, рассмотрев заявление квартиросъемщика Цвилиховского об «издевательных отношениях» домовладельца Певзнера и «вымогательстве квартирной платы» продуктами или 500 тыс. руб. в месяц за «занимаемую одну маленькую комнату», что сильно превышало установленную губернским коммунотделом квартплату, постановил арестовать домовладельца на трое суток[660]. Такие конфликты были обычным явлением.

С осени 1921 г. повсеместно стали создаваться жилищные товарищества (коллективы собственников дома), на которые государство переложило работы по ремонту и восстановлению жилого фонда. В 1924 г. жилтоварищества были заменены ЖАКТами (жилищноарендными кооперациями), получившими право распоряжаться финансами конкретного дома и заниматься распределением жилой площади в нем. Помимо ЖАКТов в этом же году начали создаваться и другие виды кооперативов: рабочие жилищно-строительные кооперативные товарищества (РЖСКТ), объединявшие рабочих и служащих государственных предприятий, и общегражданские (ЖСКТ), включавшие кустарей, ремесленников, мелкую буржуазию и лиц свободных профессий. Понятно, что отношение государства к кооперативным товариществам зависело от их социального состава. Так, для РЖСКТ был предусмотрен ряд льгот в отношении отвода земельных участков, леса для построек, перевозки стройматериалов и т. п. Кроме того, в 1925 г. был создан государственный Центральный банк коммунального хозяйства и жилищного строительства с отделениями на местах, оказывавший финансовую помощь и выдававший кредиты РЖСКТ[661].

Ускорился и процесс муниципализации жилищного фонда. Так, в 1922 г. ГУКХ НКВД для 85 городов утвердило муниципализацию 12 310 домов (94 % намеченных коммунотделами к муниципализации). Правда, 331 дом (2,7 %) не утвердили, а по 475 домам (3,9 %) были запрошены дополнительные сведения[662]. Одновременно новая экономическая политика поставила в повестку дня срочные меры к «проведению классового принципа в оплате коммунальных услуг при условии сочетания этого принципа с самоокупаемостью коммунальных услуг в целом». По решению сентябрьского (1923 г.) Пленума ЦК партии Политбюро создало по этому вопросу специальную комиссию под руководством вновь назначенного наркома внутренних дел РСФСР А.Г. Белобородова[663], уже 3 ноября замененного И.И. Хлоп-лянкиным[664]. 13 ноября состоялось первое совещание по вопросу о проведении классового принципа в деле оплаты коммунальных услуг, на котором присутствовали представители НКВД, Моссовета, Главэлектро ВСНХ, НКФ и ВЦСПС. Было принято решение о нецелесообразности издания законодательного акта о классовом коммунальном тарифе «ввиду невозможности установления единообразной стоимости коммунальных услуг по республике». Ограничились указанием губкомам партии, губисполкомам и губпрофсоветам о введении классового тарифа по оплате коммунальных услуг путем предоставления скидок для малообеспеченных рабочих и служащих на пользование электроэнергией и водой в размере 50 % с переложением стоимости по льготному тарифу «на остальные группы населения и предприятия»[665]. По докладу комиссии 12 февраля 1925 г. Политбюро наконец приняло соответствующее постановление, в котором говорилось, что в «вопросах квартирной платы центральная власть должна ограничиться только общими директивами», предоставив регулирование вопросов квартирной платы губисполкомам. В свою очередь, высшая партийная инстанция поручила НКВД «оформить данные решения в советском порядке»[666].

Из докладной записки секретаря СНК РСФСР М.Ф. Болдырева «По вопросу финансирования мероприятий по восстановлению коммунального хозяйства РСФСР», направленной 25 июля 1924 г. председателю правительства А.И. Рыкову, узнаём, что в 2154 городах и поселках городского типа СССР с населением в 21,5 млн человек имелось около 27,5 млн кв. саженей жилой площади (или по 1,6 кв. аршина на человека). К этому времени значительная часть жилой площади (до 50 %) в крупных городах была муниципализирована. В муниципализированных домах находилось около четверти жилой площади всех городов РСФСP. Но до установленной «голодной нормы» в 16 кв. аршин на человека не доставало 1 млн кв. саженей, или 28,5 %. Увеличилась, по сравнению с довоенными годами, и населенность квартир. Так, в Москве в 1918 г. на одну комнату приходилось 1,98 жителя, а в 1923 г. – уже 2,19. В Саратове в 1918 г. на одного жителя было 18,3 кв. аршин, а в 1923 г. – только 12,3. В Воронеже эти показатели составили 19,4 и 13,2 кв. аршин соответственно. Причинами такой населенности стали: значительный рост населения крупных и фабрично-заводских городов (в Москве с 1920 г. население выросло на 50 %, в Иваново-Вознесенске – на 34, в Царицыне – на 21, в Твери – на 27 % и т. д.), пожары, разрушения и естественный износ жилья[667].

26 августа 1926 г. Политбюро рассмотрело вопрос «Об упорядочении дела эксплуатации и управления муниципализированными домами». В принятой резолюции «Об упорядочении дела эксплуатации и управления муниципализированными домами и усиления ответственности» указывалось, что в целях «сохранения муниципального жилищного фонда от дальнейшего разрушения», помимо доведения квартплаты до уровня, обеспечивавшего эксплуатацию, ремонт и амортизацию домов, необходимо устранить неправильное расходование домового дохода местными исполкомами и учреждениями и правильно организовать управление домами. В частности, выделялись три формы эксплуатации жилищного фонда: сдача домов в аренду, организация домовых трестов и непосредственное управление домами построившими их предприятиями и учреждениями. Резолюция также предусматривала: развитие жилищно-арендной кооперации и жилищных товариществ и усиление контроля со стороны исполкомов над эксплуатацией жилья. Последнее предполагало «фактическое проведение в жизнь» уголовной, гражданской и административной ответственности, «повышение уголовной репрессии» за неправильное ведение домового хозяйства и «хищническое отношение к жилищу». В целях предупреждения использования домоуправлениями доходов от домового хозяйства не по прямому назначению намечалось нормировать эти расходы, а также «значительно снизить» расходы на содержание выборного состава и обслуживающего персонала[668].

При этом многоквартирные дома, переданные после национализации в распоряжение работодателя (завода, учебного заведения и проч.) и нередко заселенные посторонними лицами, тяжким бременем ложились на плечи трестов, всячески стремившихся избавиться от обузы[669]. Одновременно власти усилили «классовую линию» в заселении пустовавших квартир. Так, 29 октября 1926 г. Малый Совнарком РСФСР секретным распоряжением воспретил «всем государственным учреждениям и предприятиям, в распоряжении которых состоят национализированные или муниципализированные жилые дома, находящиеся в черте города Москвы, предоставлять в них жилые площади нетрудовым элементам»[670]. Напротив, власти Казани в середине 1920-х годов приняли решение в двухнедельный срок заколотить окна и двери пустовавших домов, превращенных обывателями в места свалок и нечистот[671].

В целом жилищное хозяйство городов второй половины 1920-х годов представляло «много интересного и поучительного». По переписи 1926 г. в 506 городах РСФСР жилая площадь составляла 87 млн кв. м, а без Москвы и Ленинграда – 61 млн. Средняя норма по всем городам СССР составляла 5,9 кв. м. В то же время из 225 городов с населением свыше 20 тыс. человек пять городов имели на одного жителя от 3,7 до 4 кв. м, 64 города – 4–5 кв. м и 89 городов – 5–6 кв. м. Таким образом, 158 городов (или 70 %) имели норму ниже средней. Особенно сильно отклонялись от средней нормы такие рабочие центры, как Новосибирск (4,1 кв. м), Иваново-Вознесенск (4,3), Сталин (4,4), Тула (4,5), Сталинград (4,7), Свердловск (4,8), Омск (4,8), Оренбург (4,9) и Нижний Новгород (5,1 кв. м). Но эти нормы были средними для всего городского населения. Если учесть, что рабочие в указанных городах составляли от 15 % (в Нижнем Новгороде) до 46 % (в Сталине) населения, то для них норма была еще ниже. Положение мелких городов было более благоприятным, чем крупных: в городах численностью населения до 5 тыс. жителей приходилось 8,2 кв. м на человека, свыше 100 тыс. – 5,1 кв. м. В целом по переписи до минимальной жилищной нормы в 8 кв. м не хватало 35,847 млн кв. м. Если же взять только муниципализированную жилую площадь, то нехватка по переписи 1927 г. составляла 21 млн кв. м.

Жилищное строительство обеспечивало проживавших в городах «крайне недостаточно». Если за 1927 г. жилая площадь выросла на 2,9 %, то городское населения – на 3 %. Во второй половине 1920-х годов наблюдалось постепенное снижение доли комхозовского хозяйства: если в 1923 г. в ведении коммунальных органов находилось 45 % всей жилой площади, то в 1928 г. – всего 30 %. В 1926–1927 гг. в РСФСР частные лица построили 91,3 % всех строений с площадью 64,3 % от вновь созданной. Для кооперация данные показатели составляли 4,6 и 13,7 %, для коммунальных отделов – 2,4 и 12,4 %, для госучреждений и заводоуправлений – 1,7 и 9,6 % соответственно. Выборочное обследование показало, что наименьшая доходность наблюдалась в комхозовских владениях, а наибольшая – в арендуемых частными лицами, т. е. комхозы продолжали «проедать основной капитал домовладения». Неудивительно, что в первые 2 года пятилетки жилищный вопрос оставался «самым острым и больным» и не имел «достаточно удовлетворительного решения»[672].

Нельзя, впрочем, говорить, что во второй половине 1920-х годов власти вообще игнорировали вопросы жилищного строительства. Если в контрольных цифрах Госплана на 1925–1926 гг. многие отрасли коммунального хозяйства остались «совершенно неотраженными», то вопросам жилстроительства было уделено «некоторое внимание». В контрольных цифрах на 1926–1927 гг. «жилищному строительству уделяется еще больше места и внимания». Впрочем, в них было указано, что во всех исчислениях «допущен ряд условностей», но какие именно – не разъяснялось[673]. Тем не менее из данных табл. 8.1 можно составить представление о месте жилищного сектора в коммунальном хозяйстве РСФСР[674].

Переводя эти данные в процентные показатели, можем увидеть, что государственный жилой фонд в городах за 1923/1924 хоз. год оказался изношенным на 1,4 %, а вложения за год составили всего 1,2 % по отношению к основному капиталу жилищного хозяйства. Соответственно убыль жилого фонда составила 0,28 %. В 1924/1925 хоз. году при износе в 1,5 % вложения составили уже 3,1 %, что дало прирост жилья на 1,6 %. В 1925/1926 хоз. году положительный тренд сохранился: 1,5, 5,38 и 3,88 % соответственно. Зато в 1926/1927 хоз. году показатели несколько ухудшились: при износе в 1,49 % вложения снизились до 5,8 %, что сказалось на приросте жилого фонда – 3,79 %. При этом положение в государственном жилищном хозяйстве было лучше, нежели в остальных коммунальных отраслях, где в 1923/1924 хоз. году убыль составила 3 %, а в 1924/1925-м – 0,7 %. Только с 1925/1926 хоз. года в коммунальном хозяйстве начался прирост капитала (1,4 %), а в 1926/1927 хоз. году коммунальное хозяйство обогнало жилищный сектор (4,7 %).

Что касается городского частного сектора, то здесь динамика была следующей: в 1923/1924 хоз. году при износе в 1,95 % и вложениях в 1,1 % убыль жилого фонда составила 0,85 %, а в следующем (1924/1925-м) снизилась до 0,14 % за счет сокращения разницы между износом (1,95 %) и вложениями (1,81 %). Позитивные сдвиги в частном секторе наметились в 1925/1926 хоз. году, когда прирост в 0,64 % был достигнут за счет превышения вложений (2,59 %) над износом (1,95 %). В 1926/1927 хоз. году показатели еще больше выросли: 2,37 % прироста при 1,34 % износа и 3,71 % инвестиций. Но наибольшие темпы прироста демонстрировал кооперативный сектор (190,3 % в 1924/1925 хоз. году, 89 % в 1925/1926 хоз. году и 70,75 % в 1926/1927 хоз. году). Но здесь следует учитывать, что жилищное кооперативное строительство начиналось практически с нуля, а затем при росте вложений в абсолютном выражении разница между износом и инвестициями постепенно снижалась.

Таблица 8.1

Движение основных фондов за 1923/1924—1926/1927 хозяйственные годы

Развитие жилищного строительства и расширение сети жилищной кооперации тормозились рядом причин, и прежде всего «ненормальными условиями эксплуатации жилищного фонда», когда четыре пятых всего городского населения платило за жилую площадь не более половины стоимости эксплуатации и амортизации. Повышение в 1926/1927 хоз. году квартплаты дало общее повышение платежей только на 24 %, т. е. в 2 раза меньше необходимой суммы. Сюда же можно добавить неаккуратность внесения квартплаты, дефицит в сотни миллионов рублей и недостаточность средств на ремонт жилья[675].

С одной стороны, за 1925–1928 гг. государством было ассигновано на жилищное строительство около 1 млрд руб., результатом чего стал значительный прирост жилого фонда, несколько ослабивший в ряде мест жилищный голод. С другой стороны, в целом по стране положение продолжало оставаться весьма тяжелым, особенно для рабочих[676]. 27 июля 1928 г. председатель Цекомбанка Лугановский направил в ЦК ВКП(б), членам Политбюро и лично И.В. Сталину записку «Об ухудшении жилищных условий рабочего населения Союза и о необходимости усиления финансирования жилищного строительства». По его данным, вложения в жилищное строительство (восстановление и новое строительство) из местных и централизованных источников за период 1924/1925—1927/1928 хоз. лет составили 942,3 млн руб. Но динамика инвестиций по годам была затухающей (табл. 8.2)[677].

Таблица 8.2

Вложения в жилищное строительство СССР

Данные Госплана СССР и ЦСУ, учитывавшие прирост городского населения и износ жилого фонда, показывали, что средняя душевая жилищная норма, составлявшая в 1924/1925 хоз. году 6,2 кв. м, снизилась к 1927/1928 хоз. году до 5,53 кв. м, или на 9,5 %. Отсюда неутешительный вывод советского банкира: «Не улучшение, а ухудшение жилищных условий мы имеем за истекшие 4 года»[678].

Понятно, что власти искали разные способы решения жилищной проблемы. В частности, 17 апреля 1928 г. СНК СССР принял Постановление «О мерах поощрения строительства жилищ за счет частного капитала», предоставлявшее льготы гражданам и частным юридическим лицам СССР, осуществлявшим строительство «за счет частного капитала крупных жилых домов, минимальные размеры которых определяются в порядке законодательства союзных республик». В числе льгот было облегчение создания акционерных общества без участия государственных и кооперативных капиталов, разрешение создания частных строительных контор и проч.[679] Хотя самой массовой формой управления в эти годы были жилищные товарищества, но в 1928 г. около 85 % городских домостроений находилось в частной собственности[680]. Другое дело, что сталинский «большой скачок» похоронил планы развития частного жилого сектора.

В 1928 г., при падении средней нормы по СССР до 5,53 кв. м, «жилищные условия еще в большей мере ухудшились для рабочих центров». Свердловск дал снижение до 4 кв. м, а Иваново-Вознесенск, Тула и Бежица опустились ниже 4 кв м. Особенно низкой жилищная норма была в горнодобывающих районах: на шахтах Кизилтреста – 2,7 кв. м, на рудниках Донбасса – 3,3–3,8. Общее ухудшение жилищных условий во многом объяснялось «диспропорцией между новым строительством и ростом населения и износом наличной жилой площади». Особенно резко сказывалось это ухудшение в рабочих центрах, где вновь прибывавшие трудовые кадры попадали в еще более тяжелые условия, чем старый контингент: были вынуждены проживать в землянках, железнодорожных вагонах и т. п.[681] Хотя в целом по стране в подвалах и полуподвальных помещениях, по данным жилищной анкеты 1928–1929 гг., проживали всего 2,3 % рабочих (и не было ни одной семьи, которая жила там с 1919 г.)[682], «средняя температура по больнице» не могла скрыть того обстоятельства, что в ряде регионов положение с жильем было просто катастрофическим.

При этом даже в столице в конце 1920-х годов состояние домов оставляло желать лучшего. Плохая прокатка железа была причиной протекания крыш, что, в свою очередь, вело к появлению сырости в домах. Палубная система полов при сыром материале способствовала образованию большого количества трещин. Внутрикомнатные перегородки делались из тонкого материала (горбылей) и отштукатуривались рогожей, в силу чего были на 100 % звукопроницаемы[683].

По результатам выборочного обследования 1930 г., наименьшая средняя норма жилплощади (4,7 кв. м на человека) была отмечена в Сибири и на Урале[684]. Даже в Астрахани, где размер жилой площади в 1920-е годы превышал общероссийские показатели, качество жилья было хуже, а темпы его увеличения были невелики и не позволяли решить жилищный вопрос. К концу десятилетия состояние фактически всех муниципализированных домовладений было неудовлетворительным. Переход к ускоренной индустриализации еще быстрее ухудшил жилищные условия из-за резкого роста числа городских жителей. И это несмотря на то что в регионе, вопреки общей государственно-партийной линии, активно велось частное строительство[685]. В целом по РСФСР продолжалось снижение затрат на ремонт жилого фонда: с 107,4 млн руб. в 1927 г. до 68,5 млн руб. в 1930 г.[686]

Программа по жилищному строительству на 1931 г. была недовыполнена на 27–28 %, а по коммунальному строительству – на 30 %. Наблюдалось и сильное удорожание строительства в ряде районов страны[687].

Затраты на жилищное строительство в СССР в 1932 г. (включая окончание строительства, начатого в 1931 г.) были определены в сумме 1698 млн руб. На эти средства предполагалось построить 16,3 млн кв. м, которые обеспечат жильем 3,5 млн человек. При этом кирпичное строительство должно было составить 22,1 %, каменное – 22,1, глиняное – 7, деревянное – 26,6 и прочее – 22,2 %[688]. Но за I полугодие 1932 г. освоение капиталовложений в жилищном строительстве достигло всего 22 % годового плана и 55 % полугодового. Из 796 млн руб. было освоено всего 420. В эксплуатацию за это время было сдано только 12 % годовой программы жилья. И это несмотря на то, что специальным постановлением правительства была обусловлена сдача всего переходившего с прошлого года строительства (около 6 млн кв. м – примерно 32 % годовой программы) не позднее 1 июля. В итоге ни по сумме капиталовложений, ни, тем более, по физическому объему программа строительства жилья не была выполнена[689].

Зато в Москве за год с лишним, прошедший после июньского (1931 г.) Пленума ЦК ВКП(б), было построено и сдано в эксплуатацию 124 новых дома и надстройки. Если в 1931 г. были сданы 96 капитальных домов, то за I полугодие 1932 г. – 55 капитальных домов и 14 надстроек[690]. Кроме того, ЦК партии и правительство активно развивали жилищное хозяйства Ленинграда, где и так были одни из самых высоких в стране показателей по жилищным нормам. На 1932 г. объем нового жилищного строительства в «колыбели революции» по линии как коммунального хозяйства, так промышленности и других ведомств был определен в размере 1,2 млн кв. м, что должно было дать в 4 раза больший прирост жилой площади по сравнению с показателями 1931 г. По видам строительства годовой план был таков: кирпичного – 250 тыс. кв. м, шлакобетонного – 250 тыс., надстройки – 100 тыс., переустройства и приспособления – 100 тыс. и деревянного (в пригородной зоне Ленинграда) – 500 тыс. кв. м. Наряду с программой нового жилищного строительства Ленинградскому комитету партии и Ленсовету было предложено развернуть работы по внутреннему и наружному ремонту старого жилищного фонда, а также обеспечить со стороны органов жилищно-арендной кооперации усиление ответственности за правильную эксплуатацию арендуемого фонда[691].

Совсем иная картина с жилищным строительством наблюдалась за пределами столичных мегаполисов. В целом по стране за первую пятилетку жилфонд должен был возрасти с 164,6 млн кв. м в 1928/1929 хоз. году до 213 млн в 1932/1933 хоз. году. Но этот план не был выполнен «из-за недовыполнения снижения себестоимости строительных работ». Впрочем, отставание было вызвано «исключительно недовыполнением плана по линии индивидуального сектора». Обобществленный же сектор даже перевыполнил план. Всего за 1927–1932 гг. в новые дома было вселено около 2 млн только рабочих семей[692]. Пресса озвучивала мнение партийно-государственного руководства страны, что недовыполнение плана 1932 г. было вызвано тем, что горсоветы и строительные организации (и в первую очередь тяжелая промышленность, занимавшая львиную долю во вложениях в жилищное строительство) подошли к нему «не по-большевистски»[693]. Данные табл. 8.3[694] показывают, что вводимая в эксплуатацию жилплощадь не зависела от объема капиталовложений в жилищное строительство, а общий жилой фонд прирастал весьма медленно.

Таблица 8.3

Городское жилищное строительство и жилой фонд СССР в 1929–1934 гг.

17 апреля 1934 г. В.М. Молотов обратился в Политбюро с просьбой утвердить подготовленный специальной партийной комиссией проект постановления СНК СССР «Об улучшении жилищного строительства», в котором подчеркивалось, что «существующая практика жилищного строительства во многих случаях не соответствует росту культурного уровня и потребностей широких масс трудящихся». В числе наиболее существенных недостатков отмечались: низкое качество и небрежное выполнение строительных и отделочных работ (протекавшие крыши, щели в полях и проч.); низкие потолки, узкие лестницы, теснота кухонь и проч.; отсутствие хозяйственных построек (погребов, сараев и т. п.), тротуаров и зеленых насаждений[695]. Союзное правительство постановило с 1 июля 1934 г. строить в городах и рабочих поселках капитальные дома в 4–5 этажей и выше с водопроводом и канализацией. Также устанавливалось, что в домах должны быть двух-, трех– и четырехкомнатные квартиры для семей разного размера. Для холостых и малосемейных предлагалось устраивать квартиры с отдельными комнатами на 1–2 человек. Утверждались и обязательные строительные нормы: толщина кирпичных стен – не менее двух кирпичей, высота жилых помещений – 3–3,2 м против существовавших 2,8, ширина лестничных клеток – не менее 2,8 м вместо 2,4. Наряду с запретом в многоэтажных домах деревянных лестниц при проектировании домов правительство обязывало предусматривать: оборудование в квартирах уборных, ванн или душей, чуланов и проч.; устройство хозяйственных помещений – прачечных, погребов, ледников, мест для дров с отводом для этого подвальных и полуподвальных этажей. Также предполагалось устройство культурно-бытовых помещений для яслей, дневного пребывания детей школьного возраста и проч. Кроме того, в проектах жилых зданий в соответствии с постановлением СНК СССР от 4 декабря 1933 г. предусматривалось строительство торговых помещений. Работы по устройству тротуаров и озеленению постановление обязывало заканчивать одновременно с окончанием строительства здания. Облегченное, малоэтажное, каркасное, щитовое и барачное строительство допускалось только с разрешения СНК союзных республик или, по их указанию, с разрешения краевых и областных исполкомов. 23 апреля 1934 г. опросом членов Политбюро данный проект постановления был утвержден[696]. Впрочем, на практике эти мероприятия, особенно в провинции, выполнялись по мере возможности.

Материалы к отчету правительства РСФСР на XVI Всероссийском съезде советов, датированные 1 октября 1934 г., показывают, что жилой фонд городов и рабочих поселков РСФСР составлял, по данным 1932 г., 135 млн кв. м жилой площади. За время, прошедшее между XV и XVI съездами советов, жилой фонд вырос на 17 млн кв. м. При этом 75 % фонда состояло в обобществленном секторе, а 25 % составляли частновладельческие дома, принадлежавшие в основном рабочим и служащим. В свою очередь, из обобществленного фонда более 70 % находилось в ведении горсоветов, около 20 % принадлежало промышленности и свыше 8 % – жилищно-строительной кооперации. Средняя изношенность жилья по РСФСР составляла 28 %, причем по частновладельческому фонду процент износа повышался до 33 %, снижаясь по муниципализированному фонду до 26 % и по национализированному – до 19 %. Однако в отдельных городах технический износ значительно превышал средний по республике: в Вологде он составил 50 %, в Смоленске – 45, в Орле – 48, в Брянске – 40, в Туле – 35 % и т. д. Этот показатель снижался в Москве, Ленинграде и Иванове до 20 %, в Новороссийске – до 18 %. Основной формой управления муниципальным жилфондом (свыше 80 % фонда) являлась жилищно-арендная кооперация (жакты). Только в столице около 35 % жилищ эксплуатировались домовыми трестами, а в остальных городах удельный вес домовых трестов был не более 10–12 %[697]. Как мы видим, трестирование жилищного хозяйства не прижилось.

14 октября 1935 г. председатель Госбанка СССР Л.Е. Марьясин[698]направил в ЦК партии и СНК СССР записку, через все содержание которой красной нитью проходил вывод: «существующая практика жилищно-кооперативного строительства показывает, что жилищная кооперация совершенно не справляется со своими задачами». Такое положение автор записки объяснял безответственностью и полным отсутствием твердых обязательств перед пайщиками в отношении сроков предоставления жилплощади. Это, по его мнению, дискредитировало «самую идею жилищно-строительной кооперации» и вызывало «множество злоупотреблений при распределении жилплощади»[699].

По данным Центрожилсоюза РСФСР, в 838 районных жилищностроительных кооперативных товариществ (РЖСКТ) на 1 января 1935 г. состояло 335,1 тыс. членов, из которых не было вселено 180,1 тыс. человек, или 53,7 %. Многие невселенные пайщики (76 %) вступили в члены жилищной кооперации до 1933 г. Общих данных по годам не было, но, по неполным сведениям по 10 районным РЖСКТ Москвы, 340 неудовлетворенных пайщиков были членами кооперации с 1925 г., 1060 – с 1926 г., 3729 – с 1927 г., 6144 – с 1928 г. и 8105 – с 1929 г. Таким образом, до 1930 г. в кооперацию вступили 19 378 человек, из них рабочих – 69 %, ИТР – 15 % и служащих – 16 %. На 1 января 1935 г. треть невселенных членов по всей жилкооперации полностью оплатили довъездовский пай (10 % стоимости жилой площади), а по Москве число таких пайщиков достигало 47,5 %. При таких темпах строительства Мосгоржилсоюзу требовалось примерно 30 лет, чтобы предоставить жилплощадь всем пайщикам и 12–13 лет – полностью оплатившим довъездовский пай. Неудивительно, что с 1933 г. начался процесс сокращения численности членов жилищной кооперации и отлив паевых средств. В этом году число выбывших превысило число вновь принятых в 1,6 раза, а в 1934 г. убыло уже в 3,5 раза больше, чем прибыло. При этом больше всего выбыло именно рабочих, особенно в крупнейших пролетарских центрах. Массовое «бегство» пайщиков демонстрировали кооперативные организации Москвы и Ленинграда. Например, в Ленинграде убыль пайщиков превысила их приток в 6 раз, а в Москве – в 7 раз[700].

Марьясин считал, что одной из причин сложившейся негативной ситуации являлась некомпетентность лиц, руководивших жилищностроительной кооперацией. Для него порядок, при котором члены жилищных товариществ становились руководителями строек, являлся «несомненным организационным уродством». В итоге превышение сметной стоимости по всему строительству жилкооперации составляло 13,2 %, а по отдельным объектам доходило до 60 %. Финансовое хозяйство подавляющей части РЖСКТ находилось «в безобразнейшем состоянии»: недобор паев вселенных перекрывался довъездовскими паями невселенных; превышение сметных ассигнований по административным расходам и недобор средств на ремонт нового жилфонда приводили к преждевременному износу или заимствованию на цели ремонта строительных средств и т. п.[701]

Очевидная беспомощность жилищно-строительной кооперации стала причиной роста ведомственного строительства, которое, впрочем, также имело серьезные недостатки. Дело в том, что ведомственные дома, как правило, через 2–3 года после постройки оказывались «лишь юридически связанными – вернее, приписанными – к данному ведомству и предприятию». Они заселялись лицами, потерявшими связь с ведомством, а всякие попытки их выселения были, «за небольшими исключениями, почти безнадежны», т. е. «…получение жилплощади сплошь и рядом превращается в вопрос личной ловкости и удачи». В силу этого автор записки выступал за установление единого принципа получения трудящимися постоянного собственного жилища: «только путем обязательного участия собственными средствами в строительстве этого жилища». В своих расчетах он исходил из того, что платежеспособный спрос на жилую площадь огромен и будет расти с каждым годом вместе с ростом благосостояния трудящихся[702].

Но с такой позицией не было согласно руководство самой жилищной кооперации. 16 октября 1935 г. И.В. Сталину и В.М. Молотову было направлено письмо председателя Совета Центрожилсоюза П.Г. Сазоновой, в котором, по понятным причинам, акцент был сделан на успехи жилищно-строительной кооперации СССP. Руководство страны информировалось, что за 10 лет работы было кооперировано 450 тыс. трудящихся и мобилизовано 250 млн руб. средств населения. Кооперация выстроила 2 млн кв. м облегченных стандартных домов и организовала собственную базу местных стройматериалов. К началу 1935 г. в эксплуатации находилось 7,2 млн кв. м жилого фонда, построенного кооперацией и принятого от хозорганов. В этих домах проживали 225 тыс. пайщиков, или 900 тыс. человек вместе с семьями. Впрочем, автор письма признавала, что за последние годы удельный вес жилищной кооперации в общем жилом строительстве все время снижался (и довольно существенно) – с 25 % в 1929 г. до 3,9 % в 1935 г. Причины этого она видела в огромном развороте жилищного строительства по линии хозяйственных органов, промышленности и исполкомов, а также в значительном снижении лимитов для жилищностроительной кооперации. Если в 1931 г. кооперации было выделено 96,4 млн руб., то в 1935 г. – уже 47 млн, а на 1936 г. было запланировано всего 44 млн. Признавая неудовлетворительный характер работы жилкооперации, Сазонова видела выход в увеличении доли участия в жилищном строительстве собственных средств населения. Многие пайщики, ожидавшие жилья долгие годы, согласны были вносить дополнительные средства, но их привлечению мешало ограничение выделявшихся жилищно-строительной кооперации лимитов[703].

По данным П.Г. Сазоновой, на 1 января 1935 г. количество невселенных пайщиков по СССР составляло 230 тыс. человек, из которых 72 тыс. внесли полный довъездовский пай. Из числа полных пайщиков в РСФСР 51 % погасили свой пай до 1933 г. Из 180 тыс. невселенных пайщиков рабочих было больше всего – 62,5 %. Тогда число ИТР не превышало пятой части (19,5 %), а доля служащих была еще меньше – 18 %. При этом свыше 60 % невселенных пайщиков концентрировались в Москве и Ленинграде. В частности, в Москве имелось 80 тыс. таких пайщиков, в том числе 38 тыс. полнопайных. Выделенный на 1936 г. жилищно-строительной кооперации РСФСР лимит в 44 млн руб. позволял отстроить 123 тыс. кв. м жилья и удовлетворить жильем 5 тыс. человек, или 3 % всех невселенных пайщиков. В результате большинство кооперативов из-за отсутствия лимитов (при наличии средств пайщиков на счетах по РСФСР в сумме около 70 млн руб.) не имели возможности производить строительные работы. Если в 1935 г. из 838 кооперативов строили всего 190, то лимит на 1936 г. позволял делать это только 120 кооперативам. Тем не менее Сазонова в своей очередной записке в ЦК партии 10 ноября 1935 г. дала резко критическое заключение на записку Марьясина[704]. Впрочем, как мы увидим далее, все эти дискуссии не спасли жилищно-строительную кооперацию.

В середине 1930-х годов строительство в системе жилищно-коммунального хозяйства «все еще значительно превышало сметы», особенно строительство, ведшееся хозяйственным способом (в 1935 г. – более 60 % строек), тогда как подрядное строительство чаще всего укладывалось в лимиты сметной стоимости заказчика[705]. Обследование Цекомбанка вскрыло удорожание на 12,8 % в жилищном строительстве, в основном за счет строительства, ведшегося исполкомами и наркоматом тяжелой промышленности. Для сравнения: удорожание в коммунальном строительстве составило всего 2,1 %; максимум удорожания (8,9 %) пришелся на бани и прачечные, минимум (0,2 %) – на водоснабжение. Впрочем, в ряде городов было достигнуто снижение стоимости строительства. Например, в Мурманске на строительстве водопровода и канализации снижения стоимости удалось добиться путем ведения земляных работ зимой, что не требовало откачки воды и крепления траншей.

Ежегодный и стабильный рост стоимости жилищного строительства наблюдался с 1928 г. При этом, если в 1928–1932 гг. на это повышение влияло резкое увеличение стоимости стройматериалов, то с 1933 г., в условиях ее снижения, главным фактором удорожания строительных работ стал рост зарплаты, опережавший рост производительности труда. К примеру, по Ерманской группе заводов землекопам при норме 1 руб. за 1 кв. м платили 2 руб. 40 коп. Кроме того, на рост стоимости строительства в 1934–1935 гг. повлияли затраты на улучшение качества строительства и архитектурное оформление зданий. К значимым причинам удорожания стоимости строительства также относились замедленные темпы (односезонное строительство длилось 2–3 года) и кустарные методы работ («ни в одной отрасли хозяйства нет такой отсталости по механизации»). Это, в свою очередь, вело к перерасходам в зарплате, особенно (в 2–4 раза) по административно-хозяйственным статьям. Удорожало строительство и неупорядоченное сметное дело. Еще одной причиной удорожания строительных работ стал перерасход строительных материалов вследствие «низкого их качества и бесхозяйственности». Например, на социально-бытовом строительстве Златоустинского металлургического завода рабочие разносили ногами цемент, насыпанный в кучу в помещении, даже не обнесенном тесом. Также значительно сказывались на удорожании работ их плохое качество и массовые переделки[706].

Нарком коммунального хозяйства РСФСР Н.П. Комаров в докладной записке во ВЦИК в апреле 1936 г. констатировал «особенно неудовлетворительно ведение хозяйства» в домах, принадлежавших промышленности. Убытки по этому жилфонду достигали крупных размеров. К этому времени примерно 35 % площади всего жилого фонда в городах составлял частновладельческий фонд, принадлежавший, главным образом, рабочим и служащим. Именно это жилье было наиболее изношенным (34 %). При минимальной потребности в кредите на ремонт этого фонда в 60 млн руб. в год Цекомбанк в 1935 г. выделил только 5 млн, а в 1936 г. повысил кредит всего до 10 млн руб. Однако, по мнению наркома, прирост жилой площади не соответствовал росту городского населения «не только в силу недостаточности капиталовложений, но, главным образом, вследствие систематического недовыполнения плановых заданий». Существовавшая система планирования жилищного строительства не обеспечивала горсоветам никакого влияния на объем и характер этих работ, особенно по линии ведомственного строительства. Снабжение строительства местными и центральными фондами было недостаточным, а стоимость ремонтных работ «чрезвычайно высока, вследствие кустарных методов работы». Квартирная плата не покрывала «нормальных потребностей домового хозяйства», что настоятельно диктовало, по мнению наркома, перестройку управления домовым хозяйством на началах хозрасчета[707].

Впрочем, ситуация с жилищным вопросом не улучшилась кардинально и во второй половине 1930-х годов. Некто А.Е. Кирпичников из Восточной Сибири в письме И.В. Сталину и М.И. Калинину в апреле 1937 г. задавался вопросом: «Только можно на картине увидеть, что, дескать, все строится общее: дома, общежития, бани и прочее. Строится ли это в самом деле?»[708]. Бывший красноармеец К. Страхов в письме В.М. Молотову 17 июня 1938 г. писал, что власть больше заботится о строительстве заводов, а «о нормальных жилищных условиях позабыто с 1928 года». Автор письма обращал внимание на «ужасы, о которых немедленно нужно знать Правительству»: сырые помещения, скученность живущих, безвыходное положение беременных женщин, «не имеющих жилья и проживающих годами у застройщиков, по углам, где только возможно». Он задавался вопросом о справедливости заявлений, «что благо народа превыше всего, как строчат газеты». По убеждению бывшего красноармейца, государство должно было обеспечить трудящегося жильем, и «право трудящегося требовать это»[709].

Не лучше обстояло дело и с состоянием жилого фонда. Так, накануне войны основная масса населения Астрахани (около 70 %) продолжала жить в домах старой постройки деревянного, саманного и глинобитного типов, не подвергавшихся ремонту на протяжении 20 лет, а пятая часть жилья была совершенно непригодна для проживания. Канализационное подключение имели всего 5 % домов, а водопроводное – 43 %. Подключение домов к газопроводу отсутствовало, а к центральному отоплению было подсоединено всего 3–4 % домов[710].

И в этой сложной ситуации власти пошли на ликвидацию целого жилищного сектора. На основании ст. 6 постановления ЦИК и СНК СССР «О сохранении жилищного фонда и улучшения жилищного хозяйства в городах» от 25 ноября 1937 г. советское правительство приняло постановление № 2077 «О порядке ликвидации жилищных кооперативов и их союзов, передачи их домов, дач, предприятий и имущества и расчета с пайщиками». Ликвидацию кооперативов предписывалось провести до 15 декабря 1937 г. с передачей всего имущества главным управлениям жилищного хозяйства наркоматов коммунального хозяйства союзных республик. Местные советы обязывались не позднее 10 декабря 1937 г. закончить организацию жилищных управлений, установить объем домовладений и назначить управляющих домами. Паевые взносы членов жилищностроительных и дачно-строительных кооперативов подлежали возврату: членам кооперативов, получившим жилую площадь, за вычетом амортизационных отчислений; членам кооперативов, не получившим жилье, полностью без всяких вычетов. Но вступительные взносы членов жилищно-арендных (жактов), жилищно-строительных и дачно-строительных кооперативов, а также дифференцированные паи членов жактов возврату не подлежали. Возврат паевых взносов был возложен на местные советы, предприятия и организации, к которым переходили строения. Паевые взносы возвращали в первую очередь невселенным пайщикам в течение 6 месяцев после издания данного постановления, а затем вселенным – до 1 января 1939 г.[711]

Понятно, что из-за жилищного кризиса устройство на завод воспринималось многими рабочими как реальная возможность получить комнату или квартиру. Правда, в 1927 г. право на ведомственную жилплощадь давалось рабочему только после 2 лет работы на предприятии, а в случае увольнения по инициативе администрации (за прогулы, разгильдяйство и иные провинности) рабочий терял право на жилплощадь[712].

Статистический сборник «Народное хозяйство СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», подготовленный под грифом «Совершенно секретно» в качестве приложения к еженедельному статистическому бюллетеню ЦСУ СССР № 41 (540) от 11 ноября 1959 г., содержит сведения о жилищном строительстве в СССР накануне Великой Отечественной войны. Согласно данным сборника, в 1940 г. был построен и введен в действие государственными и кооперативными организациями (без колхозов), а также городским населением жилой фонд общей площадью 12,1 млн кв. м. Не прекращалось жилищное строительство и в I полугодии 1941 г., когда было сдано 4,9 млн кв. м нового жилья[713]. Сводка о состоянии жилищного хозяйства РСФСР от 14 апреля 1940 г. показывает, что вся жилая площадь в городах республики составляла 127,412 млн кв. м, а вся нежилая – 73,177 млн кв. м. Ориентировочная восстановительная стоимость домового фонда достигла в последний предвоенный год 53 295 млн руб. В РСФСР действовало около 17 тыс. домоуправлений, но всего 63 жилснаба. Зато число ремонтных трестов, контор и групп достигло 420, а их производственная программа на 1940 г. составила 580 млн руб. Число работавших в жилищном хозяйстве достигло 100,4 тыс. человек, а план капиталовложений в жилищное хозяйство на 1940 г. составил 121,36 млн руб.[714] Несколько хуже в РСФСР обстояло дело с ремонтом жилья. На 1 января 1941 г. по 44 областным и краевым комхозам и наркомхозам АССР план капитального ремонта жилого фонда был выполнен на 96,2 %, что было «значительно хуже», чем в 1939 г. Полностью выполнили план капремонта только 13 краев, областей и АССР[715].

Упор на новое жилищное строительство, продиктованный ростом числа и размера городских поселений, оставлял мало организационных, технологических, кадровых и финансовых возможностей (особенно накануне войны) для осуществления программ поддержания и модернизации старого жилищного фонда.