Глава 6 Кладбища и крематории в системе коммунального хозяйства

А на кладбище так спокойненько

Среди верб, тополей и берез

Все культурненько, все пристойненько

И решен там квартирный вопрос.

М. Ножкин. А на кладбище все спокойненько

Сразу укажем на прямую зависимость данного сектора коммунального хозяйства (особенно в первые послереволюционные годы) от политики советской власти в отношении Русской православной церкви. После прихода большевиков к власти началась активная подготовка законодательства об отделении церкви от государства. Впрочем, отношения коммунистической власти и РПЦ на протяжении всей истории советского государства не исчерпывались конституционной формулой отделения. Политика монопольно правившей партии по отношению к церкви была определена вождем мировой революции однозначно: «Мы должны бороться с религией»[519]. В.И. Ленин и его соратники по партии были твердо убеждены в возможности покончить с церковью одним махом – путем лишения ее собственности. Уже декретом II Всероссийского съезда Советов о земле монастырские и церковные земли «со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями» переходили в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов.

Логическим продолжением политики десакрализации погребальной культуры стал декрет Совнаркома РСФСР от 7 декабря 1918 г.

«О кладбищах и похоронах», которым православная церковь и иные конфессии отстранялись от похоронных дел, а все кладбища, крематории и морги передавались в ведение местных советов. Упразднялось деление мест погребения и похорон на разряды, и отменялась оплата мест на кладбище. Смерть теперь именовалась «актом гражданского состояния», а погребение усопших разрешалось только при наличии удостоверения о регистрации смерти в местном отделе ЗАГС. Расходы на похороны оплачивались советами депутатов по месту смерти граждан, но похоронные религиозные обряды на кладбище совершались только за счет родственников и близких умершего. Все частные похоронные предприятия с их аппаратом подлежали передаче местным советам до 1 февраля 1919 г.

Впрочем, процесс муниципализации похоронного дела в стране Советов шел непросто. Например, в Новгороде вышеуказанный декрет стал воплощаться в жизнь сразу с конца декабря 1918 г., когда в ведение городского совдепа были приняты два частных похоронных бюро. Зато городские кладбища были переданы в ведение открытого еще в апреле 1918 г. похоронного подотдела городского исполкома Совета депутатов только в феврале 1919 г. В июне этого года указанный подотдел был слит с отделом ЗАГС, но организационная перестройка не изменила удручающего состояния кладбищенского хозяйства. В мае 1920 г. на заседании 2-го Новгородского губернского съезда работников коммунального хозяйства констатировалось, что «кладбища оказались… в неисправности, дороги не расчищались, мостки поломаны, деревянные заборы требовали ремонта»[520].

Подобное положение кладбищенского хозяйства было скорее нормой, нежели исключением. Так, похоронный подотдел уездно-городского отдела коммунального хозяйства Перми был создан только 23 ноября 1919 г., получив в ведение все городские кладбища, морги и похоронные бюро. Согласно докладу о деятельности отдела, зачитанному на заседании 1-го Пермского губернского съезда работников коммунального хозяйства в сентябре 1920 г., «к этому моменту кладбища находились в ужасном положении, так как на поверхности земли было сложено не похороненными свыше 200 трупов»[521]. И это несмотря на то что части Красной армии вступили в Пермь еще 1 июля 1919 г. В Витебске похоронный отдел был организован после введения декрета о муниципализации похоронного дела, проведенной лишь частично по отношению к еврейским кладбищам. «Отсутствие средств, людей и инициативы» не дали возможности распространить действие декрета на христианские кладбища. В итоге похоронный отдел только в 1920 г. приступил к изъятию похоронного дела из частных рук[522].

Опыт 1919–1920 гг. показал, что коммунотделы оказались не в состоянии справиться с захоронением граждан из-за отсутствия как специальных перевозочных средств, так и необходимых материалов. Кроме того, наблюдались случаи самостоятельной организации погребений отдельными группами населения из соображений религиозного характера. Тем более что введение новой экономической политики приравняло частную продажу принадлежностей для похорон (гробов, саванов и т. п.) к обычной торговле. Это, в свою очередь, подтолкнуло Главное управление коммунального хозяйства к разработке декрета о демуниципализации похоронного дела. Согласно проекту декрета, в исключительном ведении отделов коммунального хозяйства оставалось лишь заведование кладбищами. В свою очередь, кооперативам и частным гражданам предоставлялось право организации погребальных братств, похоронных бюро и магазинов по продаже принадлежностей для похорон[523].

Но, конечно, коммунистическая власть не могла отдать на откуп частнику идеологическое сопровождение вопросов жизни и смерти. Новым, официальным погребальным обрядом стали «красные» похороны «жертв революции», начало которым было положено 10 ноября 1917 г. Формирование Красного пантеона в Москве первоначально ограничивалось братскими могилами погибших за советскую власть. Постепенно пантеон дополнился Мавзолеем Ленина и 12 отдельными захоронениями за ним, колумбарием в Кремлевской стене и могилой Неизвестного солдата. Но при этом похороны стали разновидностью бытовых услуг только с принятием 10 февраля 1977 г. Санитарных норм и правил устройства и содержания кладбищ, централизовавших систему похоронного обслуживания[524].

Что касается крематориев, то показательно, что первый кремационный центр в Советской России пытались организовать в 1919 г. в митрополичьем саду Александро-Невской лавры в Петрограде, но проект так и не был реализован. Мысль о постройке крематория возникла вновь в связи с высокой смертностью от голода и эпидемий и полным упадком кладбищенского хозяйства, в частности с закрытием в 1920 г. двух кладбищ – Александро-Невской лавры и Чесменского. В Москве и Петрограде даже были созданы специальные комиссии для постройки крематориев. Но ограничились бывшей столицей, где начали строить временный крематорий, открытый 14 декабря 1920 г. в здании бань на 14-й линии Василеостровского района. Правда, первая отечественная кремационная печь «Металлург», созданная в марте – октябре 1920 г. профессором В.Н. Липиным, проработала только до 21 февраля 1921 г. После всего 379 сожжений она была остановлена из-за отсутствия топлива. Тогда как начавшиеся в 1920 г. в Москве работы по сооружению крематория на ипподроме в здании электрической станции остановились на стадии фундамента «в силу отрезанности от Запада», а местная инициатива носила скорее чрезвычайный характер. Например, к массовой (1200 человек) кремации умерших от голода были вынуждены прибегнуть жители уральского Белорецка, использовав для сжигания тел переделанную Гофманскую печь для обжига кирпичей[525].

Для сравнения: первый крематорий в мире появился в Милане в 1876 г., затем в 1878 г. – в Германии, в 1885 г. – в Англии и США, в 1887 г. – в Швеции, в 1889 г. – во Франции и Швейцарии, в 1893 г. – в Дании, в 1902 г. – в Канаде, в 1903 г. – в Австралии, в 1907 г. – в Норвегии, в 1913 г. – в Нидерландах, в 1918 г. – в Чехословакии, в 1922 г. – в Австрии, Аргентине, Бразилии, Испании, Мексике, Чили и Португалии. Хотя в России был опыт массового сжигания умерших от чумы в Ветлянке еще в 1876 г., пропаганда кремации началась только в конце 1880-х годов. Впрочем, до революции идея кремации наткнулась на жесткое сопротивление Синода[526].

В 1923 г. по инициативе известного специалиста по кремации Гвидо Бартеля[527] при поддержке наркома здравоохранения Н.А. Семашко[528]была создана группа по пропаганде кремации, а сам Бартель направлен в Германию и Австрию для изучения этого дела. В октябре 1924 г. Государственным институтом социальной гигиены Наркомата здравоохранения в Москве была организована кремационная выставка, которую за 9 месяцев посетили 40 тыс. человек. Правда, основной контингент посетителей дали бесплатные экскурсии по воскресным дням, устраиваемые МГСПС и Главполитпросветом[529].

Наконец, в 1926 г. в столице было начато устройство крематория, открытого на Даниловском кладбище Донского монастыря в следующем году. Под крематорий было приспособлено бывшее церковное здание, а печи и приспособления доставлены из-за границы. Введение «огненного погребения» расценивалось как «культурнейшее орудие в руках нашего государства в борьбе с вековыми предрассудками, суевериями, косностью широких масс населения». Хотя в московском крематории в 1927 г. было сожжено всего 158 человек[530], эти цифры расценивались «для начала деятельности первого русского крематория блестящими». На очереди стояло устройство крематория на территории митрополичьего сада в Александро-Невской лавре в Ленинграде, а в перспективе – «задача насаждения кремации и в других крупных центрах». В частности, предполагалось построить крематории на Кирилло-Мефодиевском кладбище в Харькове и в Ростове-на-Дону. В Тифлисе сооружение крематория было даже включено в пятилетний перспективный план строительства[531]. Но новый крематорий в Ленинграде был открыт только в 1973 г. Да и в целом «география» крематориев до войны ограничилась Москвой и Ленинградом, и только в 1983 г. список городов, имевших крематорий, пополнился Свердловском.

Еще перед открытием московского крематория высказывались сомнения относительно его пропускной способности. Действительно, если смертность в Москве в среднем составляла 27 тыс. человек в год, пропускная способность открывавшегося крематория не превышала 6,5 тыс. человек в год. Даже при допущении, что «огненное погребение» распространится на 50 % умерших, очевидной была необходимость строительства в ближайшее время еще одного крематория[532]. Но второй крематорий открылся на Николо-Архангельском кладбище лишь спустя 45 лет. В 1985 г. крематорий появился на Митинском кладбище, а через 3 года – на Хованском.

Впрочем, количество сожжений в единственном до войны московском крематории росло из года в год. Так, в 1927/1928 хоз. году было 3162 сожжения, в 1928/1929-м – 5001, в 1929/1930-м – 6010. Однако в 1928 г. удельный вес подвергшихся кремации среди всех умерших в столице составил всего 14,5 %. И самое главное: 70 % прошедших через крематорий составляли «административно сожженные»: мертворожденные, после судебных медицинских вскрытий, выкидыши, безродные и т. п. Не спешили предаться «огненному погребению» даже коммунисты: удельный вес членов ВКП(б), кремированных в московском крематории в 1928 г., составил менее четверти всех сожжений. Даже в 1931 г. Москва, как уже отмечалось, оставалась единственным городом в СССР с крематорием. Хотя с пуском последнего в Москву стали «совершать паломничество» отдельные представители крупных городов Союза (Тулы, Харькова, Ростова-на-Дону, Свердловска и др.), дальше намерений дело так и не пошло[533].

Не в лучшем состоянии находилось перед войной и кладбищенское хозяйство. Архивные документы позволяют увидеть, что в 1939 г. «кладбища, в культурном содержании которых заинтересованы миллионы населения, во многих городах, не говоря уже о селах и деревнях… загажены, не благоустроены, чем вызывают справедливое недовольство трудящихся». Впрочем, речь шла не столько о приведении кладбищ в порядок, сколько о возможности разбить на занятых ими местах сады и парки. Подобные планы руководством Наркомата коммунального хозяйства РСФСР считались не только «практически целесообразными», но и «политически необходимыми»[534]. На пересечении идеологии и прагматики рождалось новое, далекое от православной традиции отношение к смерти. Однако нет оснований считать ликвидацию захоронений в городской черте и пропаганду кремации только проявлением атеистической политики коммунистической власти. Эти меры, помимо удара по Русской православной церкви и другим религиозным конфессиям, диктовались нехваткой площадей под застройку и задачей придания советским городам современного облика.