2 Ветхий Завет. Прагматичность и добродетельность

Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города.

Библия. Ветхий Завет

Все… слагаемые пуританского вероучения, которые… оказали реальное влияние на формирование капиталистического духа, в действительности представляют собой заимствования из иудейской религии.

Вернер Зомбарт[114]

Несмотря на то, что ветхозаветные евреи[115] сыграли ключевую роль в формировании современной евро?атлантической культуры и ее экономической системы, в учебниках по истории экономической мысли и других подобных трудах им посвящено не так уж много страниц[116]. Макс Вебер верил, что зарождению капитализма мы обязаны протестантской этике[117], Майкл Новак, наоборот, подчеркивает влияние католических морали и восприятия человека[118], однако, по мнению Зомбарта[119], за появлением капитализма стоит иудейская вера.

Все ключевые участники этой дискуссии признавали выдающуюся роль иудейской культуры. Не подвергается сомнению и значение иудейского учения для формирования современной капиталистической экономики. Поэтому без Ветхого Завета в изучении донаучных экономических взглядов нам не обойтись. И не только потому, что христианство, построенное на его основе, оказало поздн?е большое влияние на формирование капитализма и экономической науки, — Ветхий Завет внес особый вклад в изменение восприятия экономической антропологии и этоса.

Именно еврейские традиции хозяйствования во многом предвосхитили развитие современной экономики. Уже в «темные» времена средневековья евреи регулярно использовали экономические инструменты, намного опередившие свое время и позднее ставшие ключевым элементом современной экономики[120].

Промышляли ростовщичеством, торговали всем, чем угодно… а особенно их интересовали акции и рынок капитала, занимались обменом валют и часто выступали посредниками при денежных трансакциях… выполняли функции банков и организовывали выпуск и обращение всевозможных ценных бумаг. Что касается капитализма современного (в отличие от времен античных, средневековых…), то в нашей сегодняшней жизни все эти виды деятельности в определенных формах присутствуют изначально (и неизбежно) — как с экономической, так и с правовой точек зрения[121].

Об этом обычно говорят и те, кто на еврейские традиции нападает. Как отметил Ниал Фергюсон, «сам Маркс написал статью “К еврейскому вопросу”, в соответствии с которой “химерическая национальность еврея есть национальность купца, вообще денежного человека”[122]»[123]. И, согласно одному из главных приверженцев расистской пропаганды Генриху Классу[124], евреи — это «народ, рожденный для торговли деньгами и товарами»[125]. Как это произошло? Откуда взялся у евреев, изначально кочевого народа, этот дух предпринимательства? И можно ли евреев действительно считать творцами ценностей, определивших направление развития экономического мышления нашей цивилизации?

Прогресс — секуляризованная религия

Одним из даров, преподнесенных нам авторами Ветхого Завета, является понятие прогресса. Ветхозаветные сказания имеют свое развитие, они меняют историю еврейского народа и связаны между собой. Иудейское понимание времени линейно: время имеет начало и конец, а значит, развитие и смысл. Иудеи верят в исторический прогресс, в прогресс на этом свете, который завершится с приходом мессии, имеющем, в сложившемся за тысячелетия представлении, вполне конкретную политическую роль[126]. Иудейская религиозность, таким образом, крепко связана с этим миром, а не с каким?то абстрактным, и тот, кто наслаждается земными благами, априори не делает ничего плохого.

Соблюдение заповедей Божьих в иудаизме приводит не в какой?то потусторонний мир, а к материальному изобилию (Быт. 49:25–26, Лев. 26:3–13, Втор. 28:1–13)… Никто в нем не указывает пальцем на участников обычной экономической деятельности, имеющих целью благосостояние. Нет тут ни отголоска аскетизма, ни призыва к духовному очищению посредством бедности. Отсюда вполне логично, что основатели иудаизма — патриархи Авраам, Исаак и Иаков — были людьми богатыми[127].

До прихода понимания линейности времени господствовало его циклично?сизифовское восприятие. В «Эпосе о Гильгамеше» история никуда не движется, все циклично повторяется с мелкими изменениями так, как это случается в природе. События происходят в какой?то странной временн?й петле: повествование о Гильгамеше заканчивается там, где начинается. В этом прослеживается сходство с греческими мифами и легендами: в описываемых ими историях незаметен прогресс, нет никаких существенных изменений; нельзя определить, когда эти события происходили: возможно, в некоем временн?м лимбе, возможно, неоднократно, ведь после того, как они завершались, ничего не изменялось, все возвращалось на круги своя[128].

Только благодаря линейному пониманию истории возникла идея прогресса[129], ставшая позднее движущей силой зарождения науки, да и вообще надеждой нашей цивилизации. Если история имеет начало и конец, причем эти точки не пересекаются, тогда есть смысл проводить исследования, результаты которых получат лишь последующие поколения. Прогресс получает новое значение.

Таким образом, наша цивилизация должна быть особо благодарна иудеям за идею прогресса. Правда, в процессе исторического развития смысл этого понятия и его восприятие нами претерпели значительные изменения. В отличие от прежнего представления, связанного с духовной эволюцией, сейчас нас интересует прогресс исключительно в экономическом или научно?техническом смысле[130]. Более того, постоянный (экономический) рост становится условием существования современного функционального общества. Ожидание интенсификации производства сегодня в порядке вещей. Мы считаем аномалией, если на протяжении нескольких кварталов показатель ВВП не увеличивается. Но так было не всегда. Как почти сто лет назад написал Дж. М. Кейнс, высокие темпы роста и значительный материальный прогресс имеют место в нашей жизни только три последних столетия.

С древнейших времен, о которых сохранились письменные свидетельства, скажем с 2000 года до нашей эры, и до начала XVIII века уровень жизни среднего жителя в центрах цивилизации значительно не изменялся. Конечно, были некоторые подъемы и спады. Временами — чума, голод или войны. Временами наступал «золотой век». Но никаких резких и прогрессивных изменений не было. Некоторые периоды, возможно, были на 50 % лучше, чем остальные, в крайнем случае — на 100 % лучше, и так на протяжении почти четырех тысячелетий, закончившихся, скажем, в 1700 году… Какая?то эпоха до начала человеческой истории (возможно, один из спокойных моментов перед последним ледниковым периодом), должно быть, являла собой картину прогресса, схожую с современной. Но на протяжении большей части письменной истории такого практически не наблюдается[131].

После отказа от концепции цикличности времени прошло много столетий, но человечество так и не привыкло к заметному росту благосостояния в течение жизни одного или нескольких поколений. Цитату из Кейнса мы могли бы дополнить тем, что обустройство обыкновенного домашнего хозяйства за эти четыре тысячи лет почти не изменилось. Человек, уснувший задолго до Христа и проснувшийся в XVII веке, не заметил бы никаких существенных изменений с этой точки зрения. Если же сейчас мы бы проснулись на одну эпоху позже, мы бы оказались полностью дезориентированными в вопросах обращения с обычной бытовой техникой. Понятно, что с осуществлением научно?технической революции (то есть тогда, когда экономика зародилась как отдельная дисциплина) материальный прогресс стал само собой разумеющимся. Несмотря на то что Кейнс достаточно четко выразил свое мнение по поводу экономического удовлетворения наших потребностей, вера в благотворное влияние материального прогресса достаточно сильна и исповедуется большинством ключевых экономистов нашего времени. Именно поэтому мы должны постоянно расти, потому что мы (где?то в глубине души) считаем, что таким образом приближаемся к (экономическому) раю на земле. Как пишет чешский философ Ян Паточка, в связи с тем, что забота о душе сменилась сегодня заботой о вещах внешних, сейчас экономисты становятся исключительно важными фигурами[132]. От них ждут толкований происходящих событий (непредсказуемый Олимп как бы был заменен непредсказуемой Уолл?стрит), пророчеств (макроэкономических прогнозов), преобразования реальности (смягчения последствий кризиса, ускорения роста) и даже того, что именно они приведут людей на Землю обетованную — в рай на земле. Пол Самуэльсон, Милтон Фридман, Гэри Беккер, Фрэнк Найт и многие другие становятся страстными проповедниками, апостолами экономического прогресса, веру в который они распространяли не только в пределах своей страны, но и на иные культуры. Подробней к этой теме мы вернемся во второй части книги.

Реализм и антиаскетизм

Кроме идеи прогресса иудеи внесли еще одно очень существенное дополнение в нашу цивилизацию — десакрализовали героев, природу и правителей. С неким преувеличением можно сказать, что иудейское мышление имеет самую прагматичную, самую реалистичную направленность из всех философских учений, оказавших влияние на сегодняшнюю культуру[133]. Иудеям был чужд абстрактный мир идей. Им и сегодня запрещено даже символически изображать Бога, людей и зверей и создавать какие?либо аналоги или подобия реальности (фактически модели):

Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на Хориве из среды огня, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого?либо кумира, представляющих мужчину или женщину, изображения какого?либо скота, который на земле, изображения какой?либо птицы крылатой, которая летает под небесами, изображения какого?либо гада, ползающего по земле, изображения какой?либо рыбы, которая в водах ниже земли; и дабы ты, взглянув на небо и увидев солнце, луну и звезды, и все воинство небесное, не прельстился и не поклонился им и не служил им, так как Господь, Бог твой, уделил их всем народам под всем небом[134].

В отличие от христиан иудеи не развивали представление о внеземном рае или небесах[135]. Рай иудеев — Эдем — изначально располагался на земле, в Месопотамии[136], и существовал в определенное время, вычисленное при помощи изучения генеалогии со времен Адама и Евы. В конце концов, евреи и по сей день ведут летоисчисление от сотворения мира. Концепция небес в иудаизме совершенно не разработана, в любом случае в качестве аргумента (в теологии) она не используется. И Вольтер пишет: «Законы Моисея — это верно — не провозглашали существования загробной жизни, не угрожали наказаниями после кончины, не учили древних иудеев бессмертию души»[137].

Ветхозаветным евреям в целом был чужд управляемый аскетизм в виде испытания бедностью, презрения ко всему материальному или телесному, который позднее под влиянием традиции, основанной на работах Сократа и Платона[138], приходит в Грецию. Эта греческая традиция аскетизма позже, через учения Павла из Тарса и неоплатоника Августина (354–430 годы), попадает, правда в несколько ограниченном виде, в христианство (мы еще вернемся к греческим и средневековым христианским учениям в контексте темы аскетизма).

На иудейскую прагматичность обращает внимание Макс Вебер: «Иудаизм обращен к миру, по крайней мере в том смысле, что он отвергает не мир как таковой, а лишь господствующий в нем принцип иерархического устройства общества… Иудаизм отличается от пуританства только (как всегда) отсутствием в нем систематического аскетизма… Следование еврейским законам имеет с аскезой мало чего общего»[139]. Иудеи считают этот мир настоящим — не какой?то тенью лучшего мира, существующего только в виде идей, что не совпадает с обычным толкованием истории, которое приписывается Платону. Душа, как позже напишет Августин, не борется с телом и не является его пленницей. Наоборот, тело и вещественный (в данном случае экономический) мир для иудеев — это создание доброго Бога. Земля, свет, все материальное являются для них достойным результатом Божеских деяний, вершиной творения.

Эта мысль является обязательным условием развития экономики, вполне земным решением, правомочным и оправданным, так как, на первый взгляд, сама идея не несет в себе никакой «духовной составляющей», а направлена лишь на удовлетворение мирских потребностей и исполнение земных желаний[140]. Ветхозаветному учению почти не знакомы презрение к богатству или вознесение хвалы бедности и простоте. Радикальное пренебрежение материальным благополучием мы найдем лишь в Новом Завете — в притче о Лазаре, например. Если человеку везет (в экономическом смысле), иудеи часто понимают это как проявление Божьей благосклонности. Это отмечает социолог?экономист Зомбарт:

Просматривая духовные источники иудейской религии (и прежде всего Священные Писания и Талмуд), можно обнаружить несколько (причем совсем немного) мест, в которых бедность в противоположность богатству прославляется, однако им противостоит множество других отрывков, прославляющих богатство, считающих его Божьим благословением и весьма настойчиво предостерегающих от злоупотребления им или от тех последствий, к которым оно приводит[141].

С принятием концепции прагматичности процесс десакрализации не завершился. В ветхозаветном учении герои, правители и природа также были лишены своей божественности. Все это оказывает заметное влияние на изменения в экономическом мышлении.

Архетип героя

Понятие героя является более важным, чем может показаться на первый взгляд. Вероятно, оно и является древним источником кейнсова animal spirits — желания следовать какому?то внутреннему архетипу, который принимается данным индивидуумом за свой собственный и уважается обществом. Возможно, в каждом из нас есть своеобразный Байяя[142], некий внутренний образец, которому мы (сознательно или нет) следуем. Очень важно, какой это архетип, так как его роль доминантно иррациональна и меняется в зависимости от времени и типа цивилизации. Этот сидящий внутри нас активист, органически присущий нам двигатель, влияет на наше (в том числе экономическое) поведение больше, чем мы думаем.

В первую очередь обратим внимание, что Ветхий Завет демонстрирует нам намного более жизненный и пластичный архетип героя, чем окружающие цивилизации. Еврейских «героев», в отличие, например, от полубогов из «Эпоса о Гильгамеше» или греческих мифов и легенд, можно представить себе достаточно четко. Как шумеры видели образ героя, мы уже знаем. Сосредоточимся на минутку на другой культуре, имевшей на евреев сильное влияние, — культуре египтян. В начале своей истории евреи прожили в Египте несколько столетий и ушли оттуда примерно во времена правления знаменитого Рамзеса II[143]. Исходя из сохранившихся документов (если кто и заложил бюрократические традиции, то это были египтяне), мы можем в общих чертах нарисовать образ героя, каким его представляли люди того времени. Тогда была сильно развита мифология царя?героя, которую Клэр Лалуэтт сводит к следующим основным характеристикам: красота (приятный в созерцании совершенный облик, красота, выраженная египетским словом nefer, означающим не только эстетические, но и моральные качества)[144], мужественность и сила[145], знания и интеллект[146], мудрость и разум, осмотрительность и эффективность, репутация и слава (подавляющая врага, ибо «тысяча мужей не могли твердо стоять на ногах в его присутствии»)[147]; он является добрым пастырем, заботящимся о своих подчиненных, твердой стеной, щитом страны и героическим ее защитником. А еще египетский правитель, так же как и шумерский, отчасти являлся богом, точнее — сыном бога[148].

В Торе мы почти не найдем подобных полубогов, красавцев?богатырей, наделенных сверхчеловеческими физическими способностями, которым предопределено совершать великие дела. Единственным исключением был Самсон, но и его невообразимая сила была дана ему Господом. Герои (если этот термин вообще здесь применим) Торы часто ошибаются, и эти промахи в подробностях отмечены в Библии — вероятно, чтобы никто из них не мог быть обожествлен[149]. За примерами далеко ходить не надо: Ной напивается до потери сознания, Лот в подобном состоянии дает себя соблазнить своим собственным дочерям, Авраам лжет и продает свою жену как наложницу, Иаков обманывает своего отца и лишает единокровного брата Исава права первородства, Моисей убивает египтянина, царь Давид прелюбодействует с женой своего военачальника, а затем отправляет его на верную смерть, Соломон в старости обращается к языческим идолам и так далее[150].

Каждое общество и каждая эпоха имеют свои идеалы, которым мы неосознанно пытаемся соответствовать, причем чаще всего они являются комбинацией того, что уже было. Антропология знает несколько архетипов героя. Так, например, Пол Радин, американский антрополог польского происхождения, в 1956 году описал в своей книге «Трикстер: исследование мифов североамериканских индейцев» четыре основных архетипа. Самый древний — так называемый трикстер (плут); затем носитель культуры — заяц; герой?силач по прозвищу Красный Рог и, наконец, наиболее развитая форма героя — близнецы. У Гильгамеша, например, присутствуют признаки всех этих архетипов; близнецом, его дополняющим, является Энкиду[151]. В определенной степени можно сказать, что иудеи, а позднее христиане добавили следующий архетип — героя?мученика [152]. Таковым, например, является Иов или, в значительной степени, Исаия. В христианстве этот идеал, возможно, олицетворяет Иисус Христос, который одержал победу, потерпев поражение, проявил свою силу через слабость и продемонстрировал свое величие через унижение на кресте. Похоже, он должен был указать нам путь и научить терпению на этом пути. Проанализировав перечисленные выше архетипы героев, можно сделать вывод, что иудейские герои скорее подходят под характеристику трикстера, носителя культуры и близнеца. Здесь отсутствует силач, доминантный символ, — образ, приходящий нам на ум при слове «герой».

Все это исключительно важно для демократического капитализма, так как иудейский архетип лежит в основе появившегося позднее феномена героя, более подходящего к сегодняшней жизни. «Герои отложили оружие и подались в торговлю за богатством»[153]. Для чего, как известно, не нужны мышцы и красота: зачем быть полубогом, когда хватает хитрости и находчивости. Для героя, продвинувшего нашу цивилизацию на тот уровень, где она находится сейчас, подходит, скорее, архетип умного трикстера, носителя культуры и мученика.

Десакрализация природы

Ветхий Завет десакрализирует не только героя, но и природу[154] — творение Божье, хотя и подтверждающее существование капризных богов, но не являющееся, как в «Эпосе о Гильгамеше», местом их обитания. Этот процесс, однако, не означает истребление или осквернение. Человек должен был заботиться о природе (см. историю о райском саде или символику наречения зверей). Охрана естественной среды обитания и забота о ней связаны с рассмотренной нами в начале главы идеей прогресса. В случае линейного восприятия времени это, возможно, вопрос наследства, оставляемого будущим поколениям. «Иудаизм рассматривает экономическое развитие как нечто позитивное, и природа подчиняется прогрессу. Тем не менее… рост должен быть непременно ограничен. Необходимо учитывать потребности будущих поколений. В конце концов, все человечество является хранителем мира Божьего. Растрата природных ресурсов, как частных, так и государственных, запрещена»[155].

Десакрализация правителя

В подобном же историческом контексте ветхозаветное учение десакрализовало и правителя — носителя экономической политики. Устами Моисея Господь призвал евреев к восстанию против воли фараона — в то время ситуация неслыханная. Властитель приравнивался к богу или, по меньшей мере, к сыну бога, — в подобном смысле и Гильгамеш, владелец Урука, был на две трети бог. Но в контексте Ветхого Завета фараон — просто человек (с которым можно не соглашаться, которого можно не признавать!).

И позднее пророки постоянно напоминали израильским царям, что они не всемогущи, не равны Богу, а подчинены Ему. В конце концов, в Торе ясно и подробно расписано: сама идея политического владыки вступила в конфликт с волей Господа, однозначно отдававшего преимущество судье как олицетворению высшей формы правления — то есть институции, которая может быть арбитром, но явно не будет иметь исполнительной власти в сегодняшнем смысле слова[156]. Могущество царя было буквально втоптано в землю. Именно в таком контексте читатели Торы ее впоследствии и воспринимали. Речь не шла о божественной институции — царствование было вполне мирским делом. С того времени смирение правителя (то есть признание наличия Божьей воли над собой, а не в себе) считается одной из основных его добродетелей. Царь Давид, самый знаменитый из израильских царей, в приписываемом ему 146?м псалме пишет: «Смиренных возвышает Господь, а нечестивых унижает до земли»[157]. Политика утратила характер божественной безошибочности, и политические решения стало возможным подвергать сомнению. Экономическая стратегия наконец могла стать предметом изучения.

В Ветхом Завете весь институт царствования представлен как нечто такое, к чему следует относиться с осторожностью. До того, как израильтяне выбрали (бросив жребий) царя, роль «правительства» в Израиле выполняли судьи, которым, с точки зрения власти исполнительной, было до царей далеко. В следующей цитате Господь устами пророка Самуила предупреждает людей, чтобы они не ставили над собой царя:

…И сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и [сделает] всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит [их] у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда. Но народ не согласился послушаться голоса Самуила, и сказал: нет, пусть царь будет над нами…[158]

Таким образом, и без благословения Божьего в Израиле возродился институт правителя как носителя исполнительной власти. Уже в самом начале, когда Господь дистанцировался от этой идеи, становится понятно, что в политике нет ничего святого, не говоря уже о божественном. Цари и вожди допускают ошибки, и их можно подвергать жесткой критике. Что и делают, невзирая на лица, пророки в Ветхом Завете.

Хвала порядку и мудрости: человек как соавтор творения

Сотворенный мир имеет какой?то порядок, который мы, люди, можем познать, что для методологии науки и экономики является исключительно важным, так как не порядок, хаос с трудом поддаются научному изучению[159]. Вера в рациональное и логическое построение системы (общества, экономики) является по умолчанию предпосылкой любого (экономического) исследования. Похоже, правда, что в самом начале процесса творения дело обстояло не совсем так: все представляло собой, в точном смысле слова, неделимую бесформенную и бесцветную массу, было сплетено в единое целое, ничто не имело имен и названий[160]. В начале Бог словом сотворил свет, а потом каждый день продолжал созидать: отделил свет от тьмы, воду от суши, день от ночи — и привел все в порядок [161]. Мир сотворен должным образом — мудро, логично и, следовательно, рационально. Он создан неким здравомыслящим, соблюдающим целесообразные правила существом и, значит, поддается хотя бы частичной дешифровке[162]. Принципы, регулирующие мировое устройство, познаваемы. В Книге Притчей Соломоновых несколько раз прямо подчеркивается, что именно премудрость наблюдала за сотворением мира. Она лично взывает:

Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони; от века я помазана, от начала, прежде бытия земли. Я родилась, когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою. Я родилась прежде, нежели водружены были горы, прежде холмов, когда еще Он не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок вселенной. Когда Он уготовлял небеса, я была там. Когда Он проводил круговую черту по лицу бездны, когда утверждал вверху облака, когда укреплял источники бездны, когда давал морю устав, чтобы воды не переступали пределов его, когда полагал основания земли…[163]

И далее:

…Тогда я была при Нем художницею и была радостью всякий день, веселясь пред лицом Его… веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими. Итак, дети, послушайте меня; и блаженны те, которые хранят пути мои! Послушайте наставления, и будьте мудры, и не отступайте от него. Блажен человек, который слушает меня, бодрствуя каждый день у ворот моих и стоя на страже у дверей моих! потому что, кто нашел меня, тот нашел жизнь и получит благодать от Господа; а согрешающий против меня наносит вред душе своей: все ненавидящие меня любят смерть…[164]

Именно потому Бог и премудрость вместе с Ним призывают нас к изучению миропорядка. Не запрещены никакие исследования. Другая невысказанная предпосылка, служащая фундаментом любого научного анализа: совокупность принципов, лежащих в основе устройства Вселенной, может быть постигнута человеческим разумом. Стимулов к приобретению мудрости в Ветхом Завете намного больше: «Премудрость возглашает на улице… “Доколе, невежды, будете любить невежество?”»[165] Или несколькими главами дальше: «Главное — мудрость: приобретай мудрость, и всем имением твоим приобретай разум»[166].

Постижение мира — деятельность не просто законная, а даже одобренная Богом; это своего рода соучастие в деле творения[167]. Человеку разрешено разобраться в себе и своем окружении и использовать эти знания для добрых дел. Природа существует для людей, дает возможность себя разгадать и изменить, к чему мы, собственно говоря, и призваны, а может, даже для чего и сотворены.

Иудейская культура заложила основы научного познания мира. Стоит отметить, что рациональное изучение природы, как это ни удивительно, уходит корнями в религию. Всегда будет существовать много тайн, для разгадки которых недостаточно одного разума: все?таки мы живем в мире, до определенной степени (и никогда полностью) постижимом с помощью интуиции, здравого смысла, опыта и эмоций в совокупности.

Завершить творение Бога — задача человека

Сотворение мира в том виде, как его излагает иудейское учение, описано в Книге Бытие. Бог (1) творит, (2) отделяет, (3) нарекает:

В начале сотворил Бог небо… и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью… И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом… И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями[168].

Без названий не существует формирующаяся вместе с языком реальность.

Эта мысль удачно выражена Витгенштейном в его трактате: «Границы моей речи указывают на границы моего Мира»[169]. Верно также, что мы не можем мыслить вне слов, то есть так, чтобы в наших мыслях не возникал замещающий символ (имя, знак и т. д.). Закономерно также, что если мы о чем?то не способны размышлять, то и не можем дать этому название[170], и наоборот.

Само наречение традиционно считается венцом деяний творца, представляет собой некий grand finale виртуозной работы, последний, завершающий образ мазок, подпись. В Книге Бытия упомянут примечательный момент: животных, то есть последнее, что было сотворено, нарекает не Бог, а человек. Именно ему была дана прерогатива завершить начатое Господом:

Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым…[171]

О наименовании тварей божьих в одном абзаце говорится три раза подряд. Свои творения Бог передает человеку в отчасти незавершенном состоянии (хотелось бы сказать — в виде полуфабриката) и оставляет их для до вершения. Наречение есть отображающий это обстоятельство символ. Право присвоения имени в иудейской культуре было (и по сей день остается в культуре нашей) суверенным и принадлежало, например, первооткрывателю (ранее не известного места), изобретателю (нового принципа) или родителям (ребенка). То есть тому, кто стоял у зарождения, у исходной точки. И именно это право пере дал Господь людям. Мотив за вершения появляется в самом образе сада, требующего постоянной заботы куска земли, который помещенный туда (а не в джунгли, лес или на луг — их можно оставить в первозданном виде) человек должен был возделывать[172].

И как это связано с экономикой? Сама реальность, наш «объективный» мир, становится со творением, человек сам принимает участие в со зидании, постоянно неким образом со трудничает.

Реальность — это не данность, она не пассивна. Ее осознание требует активного участия самого человека. Именно он должен сделать последний шаг, как?то действовать для того, чтобы возникла действительность (обратите внимание, что действительность есть производное от слова действовать). Наше реал изующее поведение предполагает создание конструкции, привнесение в нее смысла и порядка (что очень хорошо выражено библейским наречением, то есть категоризацией, классификацией и упорядочиванием). Наши модели довершают реальность, так как они (1) ее интерпретируют, (2) присваивают ей имена, (3) позволяют мир и явления классифицировать в соответствии с логической формой, и (4) посредством этих моделей мы де?факто реальность и воспринимаем. С помощью этого (привнесенного нами) порядка реальность начинает проявляться как действительность, а без него просто теряет смысл. «А то, что никакого смысла не имеет, вообще не является на свет Божий»[173].

С помощью своих теорий человек не только изучает мир, но и меняет его. Не только в смысле вмешательства в природу (улучшение способов обработки почвы, увеличение урожайности путем культивирования растений, возведение дамб и т. д.), но и в более глубоком, онтологическом понимании. Он формирует или преобразует реальность, придумывая новые лингвистические рамки, аналитические модели или переставая использовать старые. Эти прообразы существуют только в наших головах, их нет в «объективной реальности». В этом смысле Ньютон изобрел (ни в коем случае не открыл!) гравитацию[174]. Изобрел (мнимые и абстрактные!) рамки, ставшие общепринятыми и быстро «перенесенные» на реальность. Аналогичным образом Маркс изобрел концепцию классовой борьбы. Его идеи почти на целое столетие изменили восприятие истории и саму действительность на значительной части земного шара.

Перейдем теперь к чисто экономической тематике. Вернемся к довершению реальности человеком в прямом (не с помощью моделей) смысле слова. Об этом превосходно повествует Джон Локк, занимавшийся «прибавочной стоимостью», создаваемой трудом:

…Ведь продукты, идущие на поддержание человеческой жизни, даваемые одним акром огороженной и обработанной земли (говоря строго об одном и том же продукте), по количеству в десять раз превосходят те, которые дает акр такой же плодородной земли, которая лежит невозделанной в общем владении… Я здесь расценил возделанную землю очень низко, исчисляя ее продукт как десять к одному, когда на самом деле правильнее было бы говорить о ста к одному[175].

Майкл Новак даже говорит о некоем находящемся в своем естественном, природном состоянии и брошенном на произвол судьбы полуфабрикате[176], который человек должен культивировать, облагораживать «в поте лица». Он, таким образом, назначается управляющим тварного мира и ответственным за доведение его до совершенства. Бог с помощью еще сыроватой (не полностью готовой) созданной Им земной юдоли связывает человека заданием охранять и защищать райский сад, принимать тем самым участие в со творении культурного ландшафта. Это прекрасно описывает и чешский философ Зденек Нойбауэр:

«Такова действительность, и она так совершенна, что с легкостью кристаллизуется в любые формы материи в земном и космическом пространствах. Поэтому я осознаю — то, что существует, на самом деле есть результат творения, а не проявление объективной данности»[177].

С этой точки зрения можно видеть, насколько иудейское учение связано с мистикой: оно признает роль непостижимого. И поэтому, несмотря на весь свой прагматизм, оно окутано тайной и избегает механистически?причинного объяснения мира. «Согласно Веблену, еврейский способ мышления придает особое значение духовному, сверхъестественному, непостижимому. Язычники же, наоборот, смотрят на все скорее механистически и научно»[178]. Много позднее со сходной идеей в историю экономической мысли виртуозно вмешивается Кейнс, наивысшим вкладом которого в экономику было именно возрождение нематериального, неосязаемого — в форме, к примеру, animal spirits или неопределенности. Экономист Пьеро Мини вообще считает, что скептический и аксиоматический бунтарский подход Кейнса к исследованию экономических явлений стал следствием его почти талмудического воспитания[179].

Добро и зло в нас: моральное обоснование благополучия

В «Эпосе о Гильгамеше», как мы видели, вопрос добра и зла в этическом плане еще не нашел своего систематического решения. Хотя зло в нем и упоминается, но определяется как нечто, происходящее экзогенно, вне нас. Его воплощение, Хумбаба, обитает вне города в кедровом лесу, там же живет Энкиду; именно переселение в город оказывает на этого дикаря благотворное влияние.

Читатель эпоса не может избавиться от ощущения, что зло связано с природой, а добро — с городом, цивилизацией, прогрессом. Египтяне, кстати, схожим образом обожествляли город. Для них он представлял божественную сущность. В египетских текстах и стихах он отождествлялся с пребывающим в нем божеством[180]. В эпосе, однако, зло и добро не трактуются с точки зрения нравственности — они не являются результатом (без)нравственного поведения. Речь идет о некоем природном зле, не связанном с человеческой моралью. Зло и добро никакого отношения к нравственности не имели. Зло просто было — и все.

Иудейское учение, наоборот, весьма интенсивно занималось нравственностью добра и зла. В историю оно вводит положенный в основу Священного Писания морально?нравственный аспект[181], через призму которого и надо оценивать все события. Ход истории для евреев зависел от нравственности поведения ее персонажей. Человеческий грех влияет на все происходящее, и именно из?за этого авторы Ветхого Завета разработали сложный моральный кодекс, исполнение правил которого должно было стать путем к лучшему миру. Зло уже не где?то вне города, в природе или лесу, вне нас. Во многих повествованиях присутствует как раз противоположное понимание: зло обитает в нас самих. Окружающая природа добра и гармонична, в то время как города и городская цивилизация, то есть места и условия обитания людей, несут с собой зло.

Избавиться от зла, совершив поход в лес, что вознамерились сделать Гильгамеш и Энкиду, отправившись «убивать Хумбабу и вырубать кедры», конечно же, нельзя. Шумеры верили в дуализм, в существование добрых и злых божеств, ведущих сражение внутри земных людей, на что сам человек повлиять никак не может. Евреи все воспринимали с точностью до наоборот. Мир сотворен добрым Богом, зло в нем появляется в результате безнравственных поступков людей. Его, таким образом, порождает сам человек[182]. Ход истории определяется нравственностью поведения людей, ее творящих. Возьмем, к примеру, изгнание из рая, случившееся после того, как Адам и Ева не повиновались Богу[183]. Лучше всего разница в подходах видна из рассказа о потопе. Ветхий Завет приводит в качестве его причин нравственное падение человечества и умножение аморального зла:

И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время[184].

В эпосе, в отличие от Ветхого Завета, потоп случился из?за того, что люди вели себя шумно и тем самым мешали богам. Самое древнее сохранившееся литературное произведение не дает этому стихийному бедствию никакой нравственной оценки, а Книга Бытия, наоборот, объясняет его без нравственностью. В Ветхом Завете мы найдем множество примеров, когда (а)моральный поступок предопределяет ход истории. Уничтожение Содома и Гоморры было следствием греховности этих городов[185], скитание по пустыне в течение сорока лет до вступления в Землю обетованную — наказанием за роптание[186] и так далее. Всю историю еврейского народа можно истолковать как результат нравственных или безнравственных деяний.

Морально?хозяйственные циклы и экономические пророчества

И еще именно в иудейских хрониках мы впервые сталкиваемся с понятием экономического цикла и с попыткой его объяснения. Вокруг регулярно повторяющихся колебаний экономической конъюнктуры существует множество теорий, и о причинах этих колебаний специалисты спорят до сих пор. Некоторые утверждают, что корни кризиса надо искать в психологических факторах, несоответствии сбережений инвестициям; иные убеждены в монетарной сущности спада или считают его причиной появление пятен на Солнце (из?за которых выдался плохой урожай). Евреи пришли к мысли, что подобные циклы экономики, то есть будет ли год хорошим или плохим, зависят от нравственности. Но мы немного забегаем вперед.

Сон фараона: Иосиф и первый хозяйственный цикл

На самом деле все было не так уж просто: исторически первый хозяйственный цикл связан с тайной. Речь идет о знаменитых семи толстых и семи тощих коровах, приснившихся фараону. Сын Иакова Иосиф истолковал сон как своего рода экономический прогноз: за семью годами изобилия последуют семь лет бедности, неурожая и голода.

По прошествии двух лет фараону снилось: вот, он стоит у реки; и вот, вышли из реки семь коров, хороших видом и тучных плотью, и паслись в тростнике; но вот, после них вышли из реки семь коров других, худых видом и тощих плотью, и стали подле тех коров, на берегу реки; и съели коровы худые видом и тощие плотью семь коров хороших видом и тучных. И проснулся фараон…[187]

Позднее Иосиф объясняет сон фараону:

Вот, наступает семь лет великого изобилия во всей земле Египетской; после них настанут семь лет голода, и забудется все то изобилие в земле Египетской, и истощит голод землю[188].

После этого Иосиф советует фараону, что же надо сделать, чтобы пророчество не сбылось: голод можно предотвратить, ограничив потребление в годы с избытками продовольствия:

И ныне да усмотрит фараон мужа разумного и мудрого и да поставит его над землею Египетскою. Да повелит фараон поставить над землею надзирателей и собирать в семь лет изобилия пятую часть с земли Египетской[189]; пусть они берут всякий хлеб этих наступающих хороших годов и соберут в города хлеб под ведение фараона в пищу, и пусть берегут; и будет сия пища в запас для земли на семь лет голода, которые будут в земле Египетской, дабы земля не погибла от голода[190].

В этих словах мы легко узнаем предложенную позднее Кейнсом антициклическую фискальную политику. О конкретном практическом применении этого правила в сегодняшней хозяйственной политике будет сказано во второй части книги. Если бы мы придерживались принципов, звучавших в советах Иосифа, то легко могли бы избежать многих проблем.

Самоаннулирующиеся пророчества

К вышеприведенным словам Ветхого Завета есть несколько замечаний: взимая дань на уровне одной пятой урожая (то есть двадцать процентов[191]) в годы хлеборода и открывая зернохранилища в голодный период, мы де?факто не даем пророчеству исполниться (излишек урожайных лет был сбережен, и тем самым голод был предотвращен — с помощью фискальной стабилизационной политики). Здесь мы сталкиваемся с прекрасной демонстрацией того, что если пророчество «истинно», точно, то оно часто вообще не сбывается (благодаря «фискальной» экономии в годы изобилия голодных лет удалось избежать). В этом, таким образом, и есть парадокс: если мы в состоянии предвидеть проблему, то она может вообще не возникнуть[192]. Ветхозаветные пророчества были не каким?то детерминированным взглядом в будущее, а предупреждениями и стратегическими вариантами возможного развития событий, которые должны были вызвать у людей какую?нибудь реакцию. Если она была адекватной, предсказанное часто вообще не исполнялось[193]. Принцип «проклятия пророка» или «самоаннулирующегося пророчества» известен уже из истории библейского Ионы. Он, по?видимому, был знаком с этой проблемой (если пророчество произнесено и услышано, оно, как правило, не воплощается в жизнь) и поэтому не хотел быть провозвестником воли Бога: город Ниневия не был уничтожен вопреки (или, скорее, благодаря) предсказанию Ионы[194].

Таким образом, если угрозу предвидеть, то можно полностью или хотя бы частично от нее застраховаться. Ни Иосиф, ни фараон не имели возможности избежать неурожая (в этом интерпретация сна была истинна, а предвидение будущего весьма туманно), но убереглись от его последствий (в этом интерпретация сна не совпадала с будущим: до голода не дошло благодаря разумной и вполне понятной хозяйственной политике)[195]. Будущего, иными словами, не знает никто, даже пророки, так как люди на информацию о нем реагируют вполне определенно, изменяя тем самым и его само, и истинность предсказания. Этот принцип прямо противоположен известной из общественных наук концепции самоисполняющегося пророчества[196]. Если предсказание сделано и в него поверили, то либо оно исполнится уже только благодаря этому, либо, наоборот, из?за этого будет опровергнуто.

И еще обратим внимание, что первый в истории макроэкономический прогноз был представлен во сне. Именно сон, то самое иррациональное, наполненное художественными и с трудом понимаемыми образами явление, которое долго не принималось во внимание серьезными людьми, но в последнее время реабилитированное даже психологией, становится носителем экономической будущности.

Почему сегодня от экономистов хотят, чтобы они предугадывали перспективы развития, понять трудно. Хотя, конечно, из всех общественных, да и, пожалуй, гуманитарных наук именно экономика устремлена в будущее больше всех, остальные дисциплины оно интересует гораздо меньше[197]. Может показаться, что там расположен экономический рай, в то время как социальный, экологический или, в конце концов, психологический лежат в ностальгическом прошлом (когда человек жил в гармонии с семьей, природой либо со своей психикой).

Но вернемся назад, к Торе. В этой истории, как мы можем заметить, причины цикличности не определены вообще (это будет сделано позднее). В ней просто сказано: за сытыми годами придут годы голодные, что нехарактерно для Библии, которая довольно однозначно объясняет практически все (чаще всего с моральной точки зрения). Сразу вспоминается «Эпос о Гильгамеше»: зло (или добро) просто существуют, и наши поступки не оказывают на них значительного влияния. То есть происхождение циклов здесь никак не объясняется, ответ на вопрос «почему»[198] отсутствует в принципе.

Объяснение экономического цикла с точки зрения морали

Именно в этом заключается существенное отличие более поздних, данных самими евреями интерпретаций причин (не)везения. Подоплека всего — нравственность. Пока народ и его правители (чаще всего цари и священники) ведут себя в соответствии с заповедями Божьими, Израиль побеждает в войнах[199], наслаждается благоговением окружающих народов[200] и, что самое важное, экономически процветает:

И если вы будете слушать законы сии, и хранить, и исполнять их, то Господь, Бог твой, будет хранить завет и милость к тебе, как Он клялся отцам твоим, и возлюбит тебя, и благословит тебя, и размножит тебя, и благословит плод чрева твоего и плод земли твоей, и хлеб твой, и вино твое, и елей твой, рождаемое от крупного скота твоего и от стада овец твоих, на той земле, которую Он клялся отцам твоим дать тебе; благословен ты будешь больше всех народов; не будет ни бесплодного, ни бесплодной, ни у тебя, ни в скоте твоем; и отдалит от тебя Господь всякую немощь, и никаких лютых болезней Египетских, которые ты знаешь, не наведет на тебя, но наведет их на всех, ненавидящих тебя; и истребишь все народы, которые Господь, Бог твой, дает тебе: да не пощадит их глаз твой; и не служи богам их, ибо это сеть для тебя[201].

Без всякого стеснения мы можем сказать, что речь идет о первой задокументированной попытке объяснить экономический цикл. Причина его возникновения, остающаяся загадкой для современных экономистов, в Ветхом Завете толкуется с точки зрения нравственности. Во времена, когда Израиль соблюдал законы и поддерживал справедливость, не притеснял сирот и повиновался заповедям Господним, народ процветал. В случае невыполнения всего вышесказанного наступали экономический и общественный кризисы.

Ни вдовы, ни сироты не притесняйте; если же ты притеснишь их, то, когда они возопиют ко Мне, Я услышу вопль их, и воспламенится гнев Мой, и убью вас мечом, и будут жены ваши вдовами и дети ваши сиротами[202].

Еще одним примером может служить следующий пассаж:

В двадцать третий год Иоаса, сына Охозиина, царя Иудейского, воцарился Иоахаз, сын Ииуя, над Израилем в Самарии и царствовал семнадцать лет, и делал неугодное в очах Господних, и ходил в грехах Иеровоама, сына Наватова, который ввел Израиля в грех, и не отставал от них. И возгорелся гнев Господа на Израиля, и Он предавал их в руку Азаила, царя Сирийского, и в руку Венадада, сына Азаилова, во все дни[203].

С перспективы сегодняшнего дня мы можем констатировать, что из?за предложенной Мандевилем (которому будет посвящена отдельная глава) концепции частных пороков, поддерживающих общественное благо, очень долго нравственный аспект был практически исключен из экономического мышления. В такой системе этичность поведения индивидуума никакого значения не имеет, так как то, что позднее начали таинственно называть невидимой рукой рынка, даже частные пороки трансформирует в общее благо.

Только в последнее время экономисты снова осознали как значимость понятий «мораль» и «доверие», без которых невозможно оценить эффективность социального института, уровень судебной системы, предпринимательской этики, коррупции и т. д., так и важность изучения их влияния на экономику и ускорение экономического роста. Как же совместить эти две противоречивые интерпретации экономических циклов: несет этика за них ответственность или нет? Могут наши действия изменить окружающую реальность, влияет ли мораль на будущее? Вот мы и добрались до одного из самых важных вопросов этики и экономики.

Экономика добра и зла: окупается ли добро?

Это, пожалуй, самая актуальная проблема нравственности, которую мы только могли сформулировать. Ее появление прямо в процессе дискуссии об иудейском учении уже должно нам подсказать: существующих по этому поводу мнений больше, чем участников обсуждения. Отметим также, что решить подобную задачу данная книга даже не берется, хотя мы и попытаемся обозначить в ней основные контуры возможных ответов.

Из вышеприведенного текста следует, что делать добро экономически выгодно. Нравственное поведение означало для евреев самые лучшие инвестиции, которые они только могли сделать. Соблюдение справедливости помогло их экономике, как ничто другое. Следование правилам и нравственная жизнь материально окупались [204]. Не стоит забывать, что у евреев был ответ на этот трудный вопрос. В Ветхом Завете нет серьезных упоминаний о небесах или аде; расплату за добро или зло нельзя было, таким образом, считать неким подобием (как бы гарантированного) справедливого посмертного воздаяния (как в христианстве, см. ниже). О справедливости говорится в контексте бытия и его нравственной оценки здесь, на земле, без откладывания на жизнь посмертную: «Так праведнику воздается на земле, тем паче нечестивому и грешнику»[205].

К подобному же заключению приходит и Зомбарт:

Как известно, древний иудаизм не знает никакого потустороннего мира. Радости и печали, которые претерпевает человек, выпадают на его долю только в этом мире. Наказывает ли Бог или награждает, Он может все это делать, только пока человек живет на земле. Только здесь праведник благоденствует, только здесь безбожник страдает. Исполняй заповеди Мои, говорит Господь, и долговечен будешь на земле и будешь благоденствовать в той земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.

Именно поэтому Иов, взывая к небу, восклицает: «Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки? Дети их с ними перед лицом их, и внуки их перед глазами их. Домы их безопасны от страха, и нет жезла Божия на них. Вол их оплодотворяет и не извергает, корова их зачинает и не выкидывает… Он преградил мне дорогу, и не могу пройти, и на стези мои положил тьму… Воспылал на меня гневом Своим и считает меня между врагами Своими… Братьев моих Он удалил от меня… Кости мои прилипли к коже моей и плоти… Не видел ли Он путей моих, и не считал ли всех моих шагов?»[206]

Что касается воздаяния за добро, то мы можем найти интересную параллель в другом контексте — о выплате десятины:

Проклятием вы прокляты, потому что вы — весь народ — обкрадываете Меня. Принесите все десятины в дом хранилища, чтобы в доме Моем была пища, и хотя в этом испытайте Меня, говорит Господь Саваоф: не открою ли Я для вас отверстий небесных и не изолью ли на вас благословения до избытка? Я для вас запрещу пожирающим истреблять у вас плоды земные, и виноградная лоза на поле у вас не лишится плодов своих, говорит Господь Саваоф. И блаженными называть будут вас все народы, потому что вы будете землею вожделенною, говорит Господь Саваоф[207].

Поиск ответов на вопросы, касающиеся экономики добра и зла, не так уж и прост. Куда деваться «нравственному измерению этики» Канта, если этичным быть выгодно? Пока мы совершаем добро для получения прибыли, этичность остается просто проблемой рационального выбора. Иммануил Кант, самый знаменитый мыслитель в области этики, отвечая на этот вопрос, подчеркивал, что, наоборот, если мы совершаем нравственный поступок, ожидая материальной благодарности, то есть руководствуясь экономическими подсчетами (рассуждаем как гедонисты, см. ниже), нравственность из нашего деяния исчезает. Вознаграждение, согласно строгому Канту, аннулирует этику.

Та же самая дилемма во всей своей остроте фигурирует в Торе. Стремление найти «алгоритм воздаяния за грех»[208], то есть поиск правил справедливости Божьей, становится главной темой иудейского учения. Для известных нам в основном из Нового Завета фарисеев и их последователей, благочестивых хасидов (хасидизм возник в XVIII веке), набожность заключалась в соблюдении данных им очень строгих правил. Пророческие школы, наоборот, подчеркивали, что никакого алгоритма воздаяния за добро не существует. Хороший пример мы найдем в одной из наикрасивейших и одновременно наисложнейших книг Ветхого Завета — в Книге Иова. Роль адвоката дьявола (вполне подходяще) приписана Сатане (между прочим, это единственное место в Ветхом Завете, где дьявол выступает открыто)[209].

И сказал Господь сатане: обратил ли ты внимание твое на раба Моего Иова? ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла. И отвечал сатана Господу и сказал: разве даром богобоязнен Иов? Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что у него? Дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле; но простри руку Твою и коснись всего, что у него, — благословит ли он Тебя?[210]

После всех несчастий, случившихся с Иовом (три из четырех бед, между прочим, касались его собственности), которые должны были доказать, что добро не совершается ради прибыли, к нему являются его друзья. Их беседа (относящаяся к лучшим образцам еврейской поэзии и философии) крутится вокруг попыток доказать Иову, что он, должно быть, каким?то образом согрешил и тем самым заслужил наказание Божье. Они не способны представить ситуацию, в которой Иов, будучи честным, страдал бы без причины. Он тем не менее настаивает на своем — ничем не провинился, наказание несправедливо: «…Знайте, что Бог ниспроверг меня и обложил меня Своею сетью»[211].

Эта мысль, на первый взгляд, вступает в противоречие с вышеупомянутым тезисом о справедливости Божьей. Иов тем не менее остается честным, даже когда ему это невыгодно:

Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться; я желал бы только отстоять пути мои пред лицем Его![212]

И дальше:

…Доколе не умру, не уступлю непорочности моей. Крепко держал я правду мою и не опущу ее; не укорит меня сердце мое во все дни мои[213].

Иов живет нравственно не потому, что это выгодно. Он не грешит даже под угрозой смерти. Ну и какую экономическую пользу Иов от этого мог получить?

Добро outgoing, добро incoming

В жизни часто случается, что честный страдает, а подлец живет в достатке. Какой же онтологический статус имеет добро в данном случае? В чем заключается логика? Существует ли вообще какая?нибудь корреляция между добром или злом, которое творим мы (outgoing), с добром или злом (со справедливым воздаянием), которое достается нам (incoming)? Из того, что было сказано раньше, может показаться, что эта взаимосвязь абсолютно непредсказуема. Почему же лучше творить добро, чем зло (outgoing), если результат (incoming) неизвестен? Помимо Книги Иова эта особенность хорошо отмечена в Книге Екклесиаста, или Проповедника:

Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников. И сказал я: и это — суета![214]

Точно так же, в полном объеме и с огромной горечью осознает это и автор псалмов:

А я — едва не пошатнулись ноги мои, едва не поскользнулись стопы мои, — я позавидовал безумным, видя благоденствие нечестивых, ибо им нет страданий до смерти их, и крепки силы их; на работе человеческой нет их, и с прочими людьми не подвергаются ударам[215].

И зачем делать добро? Ведь уделом многих библейских персонажей было страдание. Ответ может быть только один: ради самого добра. Оно способно быть воздаянием само по себе. Добро вознаграждается, причем не обязательно материально, но нравственность, строго говоря, нельзя оценивать экономически, с точки зрения ее рентабельности. Иудеи должны были делать добро не смотря на то, выгодно это или нет. Если оно вернется, будем считать это бонусом[216], а не мотивом. Между благодеянием и вознаграждением за него прямой связи нет.

В Ветхом Завете это рассуждение приобретает особый смысл. Добро (incoming) мы уже получили. Добро (outgoing) мы должны творить из благодарности за добро (incoming), которое было сделано нам в прошлом[217].

Еще одно замечание, касающееся нравственности и аскезы. Как мы позднее увидим, особенно в связи с учением стоиков и эпикурейцев, важную роль в экономике добра и зла играет вопрос, может ли человек наслаждаться земной жизнью. Кажется, что как раз в таком случае он имеет право ожидать максимизации собственного блага. А может ли человек претендовать на материальное или эмоциональное вознаграждение за совершенное добро? Иммануил Кант придерживался мнения, что если добро (outgoing) оплачено добром (incoming), то мы не сделали ничего похвального или нравственного, так как увеличение нашего блага (что ожидаемого, что случайного) отвергает нравственность нашего поступка.

Иудеи предложили любопытный компромисс между учениями стоиков и эпикурейцев. Их основные взгляды мы разберем позднее, а сейчас коротко отметим: стоикам было запрещено стремиться к собственной выгоде, то есть к благу для себя, — они не имели права его принимать во внимание и на него рассчитывать. Они были обязаны просто жить по правилам (основным недостатком данной школы было слабое обоснование внешних причин, вызвавших появление этих правил, и их кажущейся универсальности) и равнодушно относиться к результатам своих действий.

Эпикурейцы делали все, чтобы максимизировать свою выгоду, не обращая внимания на правила (заранее установленные внешние предписания только отвлекают от того, что увеличивает благо, — это один из главных козырей эпикурейской школы; им не нужны были нормы, данные извне; они утверждали, что в каждой конкретной ситуации они должны считаться только с ней самой и больше ни с чем).

Древнееврейская религия предлагает вариант, находящийся где?то посредине:

Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд[218].

Иными словами, существуют ясные (данные извне) правила, которых нужно придерживаться и через которые нельзя переступать. Но в рамках этих правил не просто можно, а даже нужно увеличивать собственное благо. Если придерживаться терминов современного экономического мейнстрима, то индивидууму рекомендуется оптимизировать выгоду в рамках собственного бюджетного ограничения. Он призывает к ограниченной (предельной) оптимизации. В данном случае существовал некий симбиоз законного поиска выгоды для себя (то есть наслаждения жизнью) и соблюдения не обсуждаемых и не являющихся предметом оптимизации правил. Религия Ветхого Завета не была аскетической, запрещающей земные удовольствия. Наоборот, весь мир или, если хотите, вся жизнь даны человеку для того, чтобы он обращал их себе на пользу. Извлечение выгоды, однако, не должно вступать в противоречие с заданными извне правилами. «Задача иудаизма состоит в воспитании безграничного стремления к богатству и обучении умению добиваться его так, чтобы рыночная активность и модель потребления находились в рамках Богом данной морали»[219].

Христианство позднее опять вернулось к более аскетичному взгляду[220] на поиск выгоды, то есть на наслаждение жизнью. Притча о Лазаре, как и многие другие, может служить этому хорошим примером:

Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его. Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: «отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем». Но Авраам сказал: «чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь — злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь»[221].

Иными словами, здесь как бы говорится: состоятельный человек уже радовался жизни на земле, и поэтому после смерти будет страдать, а бедняк, наоборот, будет благословен, потому что на земле добра не дождался. О нравственности богача или Лазаря нам ничего не известно (из самой истории можем только что?то предполагать, а в повествовании этому вообще не придается значения). Единственное различие между ними в том, что богач наслаждался всеми радостями жизни на земле, в то время как Лазарь страдал.

К отношениям между добром, нами творимым, и добром, нам достающимся, мы вернемся в отдельной главе второй части книги, где разместим на символической оси добра и зла различные взгляды на этику и мораль.

Любить закон

Иудеям предписывалось не только соблюдать, но еще и любить закон (вероятно, слово «завет» тут более точное), так как он несет добро. Исполнение положенных им норм должно было быть не повинностью[222], а выражением благодарности и любви. Они обязаны были делать добро (outgoing), ведь им добро (incoming) уже дано.

…И сказал мне Господь: встань, пойди в путь пред народом сим; пусть они пойдут и овладеют землею, которую Я клялся отцам их дать им. Итак, Израиль, чего требует от тебя Господь, Бог твой? Того только, чтобы ты боялся Господа, Бога твоего, ходил всеми путями Его, и любил Его, и служил Господу, Богу твоему, от всего сердца твоего и от всей души твоей, чтобы соблюдал заповеди Господа и постановления Его, которые сегодня заповедую тебе, дабы тебе было хорошо. Вот, у Господа, Бога твоего, небо и небеса небес, земля и все, что на ней; но только отцов твоих принял Господь, и возлюбил их, и избрал вас, семя их после них, из всех народов, как ныне видишь. Итак обрежьте крайнюю плоть сердца вашего и не будьте впредь жестоковыйны; ибо Господь, Бог ваш, есть Бог богов и Владыка владык, Бог великий, сильный и страшный, Который не смотрит на лица и не берет даров, Который дает суд сироте и вдове, и любит пришельца, и дает ему хлеб и одежду. Любите и вы пришельца, ибо сами были пришельцами в земле Египетской. Господа, Бога твоего, бойся, и Ему одному служи, и к Нему прилепись и Его именем клянись: Он хвала твоя и Он Бог твой, Который сделал с тобою те великие и страшные дела, какие видели глаза твои; в семидесяти душах пришли отцы твои в Египет, а ныне Господь Бог твой, сделал тебя многочисленным, как звезды небесные[223].

Это вступает в прямое противоречие с сегодняшней правовой системой, в которой никакого упоминания о любви или благодарности, естественно, нет. Господь, однако, ожидает полного внутреннего принятия его заповедей и их исполнения из любви, а не по обязанности. Такое понимание полностью отсутствует в широко применяемом сегодня в экономике методе анализа «затраты — выгоды», определяющем, где закон стоит нарушить, а где нет (что рассчитывается на основе вероятности поимки и анализа меры наказания по отношению к возможной прибыли). Приведем несколько примеров:

Итак, положите сии слова Мои в сердце ваше и в душу вашу, и навяжите их в знак на руку свою, и да будут они повязкою над глазами вашими[224].

И автор псалмов говорит скорее о любви к закону, чем о рабском подчинении ему: «Как люблю я закон Твой! весь день размышляю о нем»[225]. И еще: «А я люблю заповеди Твои более золота, и золота чистого»[226]. Или в другом месте: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей, но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь!»[227] Этот мотив в Ветхом Завете повторяется многократно, и принцип делать добро (outgoing) в ответ на априори полученные нами блага (incoming) перенял и Новый Завет. Само искупление основывается на подобном же принципе: добро предшествует всем нашим поступкам. На любовь и почтение, которые иудеи чувствовали по отношению к Завету, обратил внимание и Зомбарт:

Даже Иосиф [имеется в виду Флавий] говорил о том, что среди евреев о религиозных законах можно спросить первого попавшегося, и он, быть может, не сразу вспомнит, как его зовут, но зато сразу перечислит все религиозные постановления. Причина такого хорошего знания заключается в систематическом образовании, которое каждый молодой еврей получает в религиозных вопросах; эта причина также кроется в том, что само еврейское богослужение в значительной степени используется для того, чтобы читать вслух и разъяснять те или иные места из Священного Писания (в результате чего на протяжении года вслух прочитывается вся Тора); и, наконец, причина такой хорошей осведомленности заключается в том, что любого еврея настоятельнее всего призывают к изучению упомянутой Торы. «…И внушай их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем, и идя дорогою, и ложась, и вставая…» [Втор. 6:5]… Талмуд стал главным достоянием еврейского народа, самим его дыханием, его душой[228].

Вышеприведенная цитата прекрасно показывает, какое значение имеют законы и правила в иудейской религии. Их понимание как некоего абсолюта является типичным лишь для правил и законов, приведенных в Торе, — установлений, данных Богом[229]. Следующее различие также весьма характерно: египтяне должны были любить своих правителей[230], в то время как иудеи — Господа и его закон. Для иудеев все, данное Богом, совершенно. Он есть источник всех абсолютных ценностей, и, значит, должен существовать способ, как выйти за рамки законов человеческих. В окружающих культурах господствовало божество (почти всемогущее), тогда как у иудеев главенствовал закон[231]. В случае, если обязанности, возложенные на человека Богом, вступают в противоречие с законами, установленными людьми, то за разрешение такого конфликта отвечает индивидуум лично; иудей не может просто взять и присоединиться к большинству, даже если законом это разрешено. Этика, понятие добра всегда выше всех местных законов, правил и привычек: «Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды»[232].

Кочевая свобода и городская неволя

После освобождения евреев из египетского рабства ключевыми ценностями иудейского мышления становятся свобода и ответственность. Евреи изначально считались кочевым племенем и предпочитали независимость и свободу передвижения. Такой образ жизни они ставили выше оседлого городского, казавшегося им унизительным[233]. Евреи были пастухами, а занятие земледелием потребовало бы от них оседлости.

Иудейскому идеалу соответствует райский сад, а не город[234]. Во многих местах Ветхого Завета намеками и аллюзиями проявляется презрение к городской цивилизации или наблюдается тенденция видеть в ней греховный и унизительный образ жизни. Возведению печально известной Вавилонской башни предшествует: «И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес, и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли»[235]. Авраам для себя выбирает пастбища, а Лот поселяется в (к сожалению, греховных) городах Содом и Гоморра[236]. Многочисленные намеки того же плана появляются даже в Песни Песней, где влюбленные могут предаваться любви в садах и в других местах вне города, в то время как эпизоды, действие которых происходит в городе, производят гнетущее впечатление.

Именно Авраама, по приказу Господа покинувшего халдейский город Ур, считают родоначальником скитальческого еврейского этоса: «И сказал Господь Аврааму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе»[237]. Способность быть в движении и непривязанность к собственности являются очень ценными атрибутами. Естественно, что такой образ жизни имел огромные экономические последствия. Во?первых, общество жило более сплоченно, не сомневаясь в том, что все зависят друг от друга и вместе — от своего Бога. Во?вторых, их постоянные скитания означали невозможность владеть чем?нибудь б?льшим, чем то, что можно унести с собой; накопление материальных благ не имело особого значения — физический вес (масса) вещей привязывал человека к конкретному месту.

Более того, они осознавали двусторонность отношений собственника и собственности. Материальные блага, которыми мы владеем, до определенной степени владеют нами и связывают нас. Привыкнув к определенному уровню материального комфорта, с ним трудно расстаться. Проблема выбора между благоустроенностью и свободой отражена в истории о Синайской пустыне. После того как евреев освободили из египетского рабства, они начинают роптать на Моисея:

Пришельцы между ними стали обнаруживать прихоти; а с ними и сыны Израилевы сидели и плакали и говорили: кто накормит нас мясом? Мы помним рыбу, которую в Египте мы ели даром, огурцы и дыни, и лук, и репчатый лук и чеснок; а ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших[238].

Одно из величайших достижений Моисея в том, что он сумел раз и навсегда объяснить своему народу, что лучше оставаться голодным и свободным, чем быть рабом с «бесплатной пищей»[239]. Если уж мы упомянули «бесплатный обед», то необходимо осознать, что народ был убежден в его «безвозмездности». Никто даже не задумывался о том, что мог заплатить за это собственной свободой или в определенной степени поставить под угрозу свое существование.

Год прощения долгов, побирательство, десятина и подаяние, или Как избежать Содома

В Ветхом Завете разработан замечательный комплекс положений социально?экономического характера, практически отсутствующий у других народов того времени. В еврейском учении впервые появляется концепция максимизации не только индивидуальной выгоды, но и блага всего общества, воплощенная Талмудом в принципе Kofin al midat S’dom, который можно перевести словами «не веди себя, как содомлянин», что означает необходимость заботы о слабых членах общины. В этой главе мы рассмотрим десятину, подаяние, год прощения долгов и другие инструменты, дающие возможность создать более стабильное общество и обеспечить основные социальные гарантии.

Год прощения долгов

Одной из таких социальных мер является институция года прощения. Эта система сравнительно подробно описана в Книге Левит, особенно в главе 25:

…Объяви сынам Израилевым и скажи им: когда придете в землю, которую Я даю вам, тогда земля должна покоиться в субботу Господню; шесть лет засевай поле твое и шесть лет обрезывай виноградник твой, и собирай произведения их, а в седьмой год да будет суббота покоя земли, суббота Господня: поля твоего не засевай и виноградника твоего не обрезывай; что само вырастет на жатве твоей, не сжинай, и гроздов с необрезанных лоз твоих не снимай; да будет это год покоя земли[240].

Каждые 49 лет[241] приходит год прощения долгов, когда недвижимое имущество возвращается первоначальным владельцам (в соответствии с исходным планом земля была разделена между отдельными вступившими в Ханаан племенами)[242]. В юбилейном году долги должны были быть прощены[243], а израильтяне, попавшие из?за них в рабство, отпущены на свободу[244]. В эти годы, кроме того, отменялась и обязанность уплачивать налоги.

Такие указания можно рассматривать как антимонопольные и социальные меры той эпохи. Уже тогда в хозяйственной системе присутствовала, очевидно, тенденция к концентрации собственности, а значит, и власти. Похоже, что ветхозаветные требования были разработаны с целью этого не допустить (без создания регулирующего органа). Период в пятьдесят лет соответствовал тогда средней продолжительности жизни, и, скорее всего, таким способом решалась проблема переходящих из поколения в поколение долгов. Наследники задолжавшего или обнищавшего отца получали обратно свой участок земли и возможность начать хозяйствовать заново. Ошибки предков (плохое ведение хозяйства) не ложились тяжким бременем на их сыновей и дочерей. Аналогичным образом и плоды хозяйственных успехов не передавались по наследству так прямо, как в сегодняшней экономической системе. В шумерском кодексе законов царя Хаммурапи есть нечто подобное: прощение долгов происходило каждые три года[245]. Примечательно, что самые старые общества, допускающие (с легким подозрением) взимание процента по кредиту, одновременно имели инструменты прощения, (через некоторое время) аннулирующие долги[246]. Всякий раз, когда надо было «продать» землю, сделка оформлялась не как продажа, а как сдача в аренду. Цена участка (величина ренты) зависела от близости года прощения долгов. Люди тогда действительно осознавали, что обрабатывать землю, конечно, можно, но мы на ней лишь «пришельцы и поселенцы», которым земля дана в пользование на определенное время. Вся она и все богатство изначально пришли от Господа. «Господня — земля и что наполняет ее, вселенная и все живущие в ней…»[247] Человек на земле только жилец, а владение любой собственностью носит временный характер. Аренду надо платить в форме десятины и соблюдения законов, данных Господом. Год прощения долгов являлся напоминанием, что земля человеку, в сущности, не принадлежит.

В юбилейный год возвратитесь каждый во владение свое. Если будешь продавать что ближнему твоему или будешь покупать что у ближнего твоего, не обижайте друг друга; по расчислению лет после юбилея ты должен покупать у ближнего твоего, и по расчислению лет дохода он должен продавать тебе; если много остается лет, умножь цену; а если мало лет остается, уменьши цену, ибо известное число лет жатв он продает тебе[248].

Что касается проданных в рабство людей или земли, то новый владелец был обязан совершить обратную сделку, как только первоначальный собственник или превращенный в раба сами или с помощью своих близких решат выкупить утраченное имущество или свободу. Если средств не было, то невольник должен был ждать пятьдесят лет, и в год прощения долгов его отпускали на волю бесплатно. «Землю не должно продавать навсегда, ибо Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у Меня…»[249]

Данное положение выражает убежденность, что израильтянина нельзя навсегда лишать свободы и наследства. Также эта система лишний раз напоминает, что мы ничем не владеем вечно, и поле, на котором мы пашем, не наше, а Господа. Год прощения долгов еще раз указывает на то, что мы здесь только странники, ничто материальное из этого мира нас не спасет, мы ничего с собой не возьмем, а все, что имеем, — это лишь определенная форма права пользования. В этом мире мы только путники. Материальные блага останутся в нем, в то время как нас уже не будет.

Побирательство

К социальным положениям, сформулированным в Библии, относится также право побираться, собирать остатки урожая. Еще с ветхозаветных времен оно обеспечивало неимущих хотя бы основными продуктами питания. Любой владелец поля был обязан оставить на нем что?нибудь для бедных, не убирать все до последнего зернышка.

Когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего, когда жнешь, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай; бедному и пришельцу оставь это. Я Господь, Бог ваш[250].

Или в другом месте:

Когда будешь жать на поле твоем, и забудешь сноп на поле, то не возвращайся взять его; пусть он остается пришельцу, сироте и вдове, чтобы Господь, Бог твой, благословил тебя во всех делах рук твоих[251].

Десятина и первые социальные сети

Каждый израильтянин должен был жертвовать Господу десятую часть всего урожая. Предполагалось, что человек осознаёт, от Кого происходят все права собственности, и выказывает Ему свою благодарность. Если речь шла об урожае, то Господу принадлежали его первые плоды. Все, что израильтяне производили, они не считали исключительно своей собственностью и каждый десятый сноп отдавали Господу. Эти десять процентов доверялись храму. А каждый третий год десятина делилась между левитами, вдовами, сиротами и чужеземцами[252]. Церковные институции даже спустя столетия, в эпоху христианства, продолжали выполнять функции социальной сети.

Именно у израильтян мы можем обнаружить не только корни традиционно распространенного на Западе перераспределения богатств в пользу самых бедных, но и хорошее обоснование тесно связанной с социальной политикой концепции экономического регулирования. В иудаизме благотворительность воспринимается не как признак доброты, а как обязанность. Общество имеет право регулировать свою экономику так, чтобы индивидуумы исполняли свои обязательства. «Если общество обязано обеспечить всех необходимым питанием, жильем и основными хозяйственными товарами, то оно с этой целью имеет моральное право и должно собирать налоги у входящих в него людей. В соответствии с данным обязательством большая социальная группа с общей территорией может регулировать рынок, цены и конкуренцию так, чтобы защитить интересы самых слабых своих членов»[253].

Дополнительными факторами, усиливающими социальную сеть, выступали милостыня и другие разнообразные формы проявления сострадания по отношению к бедным. Господь многократно устами пророков напоминал Своему народу: «…Милости хочу, а не жертвы»[254]. Говорилось о добровольных подаяниях, причем даритель должен был находиться в контакте с одариваемым, то есть знал, кому дает деньги, почему они нужны и как тот их использует.

В соответствии с законом Моисея о людях, оставшихся без кормильцев (вдовах, сиротах), обязаны заботиться члены семьи. На вдове умершего должен был жениться его брат. Первый родившийся у них сын считался сыном умершего мужа, и, повзрослев, именно он должен был заботиться о матери. Стоит отметить, что вдовы ничего не получали в наследство от почивших супругов и иногда были вынуждены возвращаться в дом своих родителей. Потерявшие кормильцев во время войны имели право на часть военной добычи, и в опасные времена их деньги сберегались в храме, в котором, кстати, женщины часто были трудоустроены как помощницы левитов. Весь Ветхий Завет и особенно Второзаконие не дают нам забыть о вдовах и сиротах. Бог их охраняет особо, и тому, кто с ними не добр, грозит суд Божий.

Из праха подъемлет Он бедного, из брения возвышает нищего, посаждая с вельможами, и престол славы дает им в наследие; ибо у Господа основания земли, и Он утвердил на них вселенную[255].

Кто теснит бедного, тот хулит Творца его; чтущий же Его благотворит нуждающемуся[256].

Кто затыкает ухо свое от вопля бедного, тот и сам будет вопить — и не будет услышан[257].

Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской[258].

В число тех, кого надо социально защищать, Ветхий Завет, кроме вдов и сирот, включает также чужеземцев[259]. Израильтяне распространяли на них те же правила, что и на себя, — происхождение не могло служить причиной дискриминации: «Один суд должен быть у вас как для пришельца, так и для туземца; ибо Я Господь, Бог ваш»[260]. Чужестранцы имели точно такое же право побираться, как и любой израильтянин. Интересно, что к иностранцам в Библии никогда не обращаются как к чужакам, а уничижительные существительные вообще не используются. Всюду о них говорят как о гостях. Израильтянам часто напоминают, что и они когда?то были рабами в Египте. Вспоминая то свое жалкое состояние, евреи должны были хорошо относиться даже к попавшим в рабство, не говоря уже о гостях: «И виноградника твоего не обирай дочиста, и попадавших ягод в винограднике не подбирай; оставь это бедному и пришельцу. Я — Господь, Бог ваш»[261].

Все вышеописанные правила показывают, какую важную роль играет в иудаизме сплоченная община. С ростом числа обязательств исполнять их на практике становится все сложнее. Предписания воплощаются в жизнь по возможности, не все одновременно, а поочередно, как бы «послойно». В Талмуде благотворительная деятельность классифицируется по различным целевым группам с разными приоритетами, расставленными, если так можно сказать, в соответствии с правилами субсидиарности.

Иудаизм различает разные степени ответственности перед нуждающимися. При толковании сформулированной в Библии повинности одалживать им деньги (Исх. 22:24) из Талмуда следует, что сначала необходимо финансово обеспечить членов своей семьи. Только после удовлетворения их потребностей появляется обязанность позаботиться об остальных жителях своего города. И только после снабжения земляков всем необходимым можно подумать и о людях, проживающих в других местах (Бава Меция. 71a)[262].

Самое заметное различие в обязательствах перед группами с разной степенью вовлеченности в социум можно видеть на примере кредитования под проценты, где разделительной линией является (не)принадлежность должника к еврейской общине.

Абстрактные деньги, запрещенный процент по кредиту и наше время долгов и надежд

Так как сегодня решающую роль в жизни общества играют деньги и кредиты, то кажется вполне возможным, что наше время будет вписано в историю как время долгов. Очень интересно проследить, как до этого дошло. Займы, обязательства по их возврату на определенных условиях — без всего этого современное общество практически невозможно представить. Даже Кейнс считал процент по кредиту и накопление капитала движущей силой современного прогресса[263]. Но их возникновение было связано с этическими правилами, верой, символикой и доверием.

Первые деньги имели вид глиняных табличек, на которых в Месопотамии фиксировались долги. Долги могли передаваться, так что таблички с записанными на них суммами превратились в своего роду валюту. И конечно, «неудивительно, что английское слово credit происходит от латинского credo — “верю”»[264].

Именно такие таблички, сохранившиеся со времен пятитысячелетней давности, являются самыми старыми из дошедших до нас памятников письменности. Монеты появляются примерно в 600 году до нашей эры, их обнаружили в эфесском храме богини Артемиды. Внешне они не сильно отличались от сегодняшних, на них были изображены символ льва, лик богини Афины или сова. В Китае монеты были введены в оборот в 221 году до нашей эры[265]. В какой?то степени можно сказать, что первой валютой был кредит, то есть доверие. Оно овеществляется, материализуется в монете, но очевидно, что «деньги не металл»[266], даже если сделаны из драгоценного металла, «они — само доверие»[267]. Уже первым народам было известно, что валюта не имеет ничего общего со своим носителем (металлом, глиняной табличкой или бумагой): «…Деньги — это вопрос уверенности, если не веры…»[268] Эту идею прекрасно отражает слово «доверитель», то есть кто?то, кто (должнику) верит. Таким образом, деньги — это чисто социальная абстракция. Они являются общественным соглашением, неписанным договором[269]. В призыве к золотому стандарту смысла столько же, сколько в призыве к стандарту глиняному. Металлы бывают иногда носителями доверия, но для этого может служить и глина. Та самая глина, обычный «товар», всюду лежащий у нас под ногами, «прах земной», из которого, согласно Книге Бытия, был сотворен и Адам. Первый человек и первые деньги были плодами земли[270].

Первое упоминание о денежной трансакции, появляющееся в Книге Бытия, присутствует в истории Авраама и вызывает некоторое недоумение. Авраам покупает у хеттов поле, чтобы похоронить свою жену Сарру[271]. Они, однако, хотят ему поле подарить, а не продать. До этого момента все задокументированные в Книге Бытия и касающиеся недвижимости трансакции были неденежными, и собственность переходила из рук в руки путем дарения[272] или насилия (Авраам получает существенную часть военной добычи от грабивших Содом и Гоморру царей)[273]. В процессе первой денежной трансакции Авраам настаивает на покупке по «обычной цене» и от встречного предложения хеттов подарить ему место под захоронение отказывается, причем дважды. Переговоры описаны детально, и никак не упомянута процедура выторговывания цены, что удивительно. Символическое значение подарков мы подробней рассмотрим в главе, посвященной христианству.

Кредит как ссуду денежных средств изначально сопровождает понятие «процент по ссуде». Этот вопрос для евреев носил характер социальный: «Если дашь деньги взаймы бедному из народа Моего, то не притесняй его и не налагай на него роста»[274]. Дискуссия о греховности получения вознаграждения за предоставление денег во временное пользование длилась тысячелетиями. Ветхий Завет прямо запрещает евреям получать таким образом доход со своих братьев — евреев.

…Иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост, чтобы Господь, Бог твой, благословил тебя во всем, что делается руками твоими, на земле, в которую ты идешь, чтобы овладеть ею. Если дашь обет Господу, Богу твоему, немедленно исполни его, ибо Господь, Бог твой, взыщет его с тебя, и на тебе будет грех[275].

Христианство позднее взяло на вооружение данный запрет, и долгое время взимание процента по кредиту было не только табуировано, но и публично наказуемо. Тем не менее брать деньги в долг хотя бы иногда приходилось каждому, а беспроцентно их никто не одалживал. А так как христиане парадоксальным образом считали евреев нечистым народом, то власти разрешали или, скорее, предписывали крещеным ссужать им деньги под процент. Данное занятие представляло собой один из немногих видов деятельности, которым евреи могли заниматься в средневековой Европе.

Уильям Шекспир в своей пьесе «Венецианский купец», где одним из главных (анти)героев выступает еврей Шейлок, фокусирует наше внимание на ситуации, когда этот персонаж при оформлении кредита вписывает в вексель условие, что в случае невыплаты долга заимодатель имеет право вырезать фунт мяса из тела должника. В Венеции XIV столетия именно евреи были ростовщиками. Как замечает историк экономики Ниал Фергюсон, когда Шейлок говорит: «Антонио хороший человек», он не имеет в виду моральные качества купца, речь идет лишь о способности платить долги (но остаточный риск он все же страхует — не в денежной форме, а фунтом мяса)[276]. Именно в то время евреи выучились банковскому ремеслу лучше, чем кто?либо иной. Само слово «банк» происходит, в конце концов, от итальянского слова banci, означавшего скамью, на которой сидели еврейские кредиторы[277].

Однако евреи с осторожностью подходили не только к проценту по кредиту, но и к долгам в целом. Кроме уже упомянутого их прощения существовали еще и четкие правила, что приемлемо при выборе обеспечения по займу и при его невозврате. Никто не должен задолжать до такой степени, чтобы лишиться источника средств к существованию: «Никто не должен брать в залог верхнего и нижнего жернова, ибо таковой берет в залог душу»[278].

Но вернемся назад, к ветхозаветному запрету взыскания процентов по кредиту. Первоначально займ был задуман как социальный инструмент. Деньги тогда брали в долг бедняки, у которых не было других возможностей обеспечить себя и свою семью пропитанием, то есть речь шла об акции гуманитарной (в отличие от нашего времени, когда мы берем деньги в долг не по необходимости). Когда бедный берет по нужде, не стоит еще больше обременять его выплатой процентов.

Если брат твой обеднеет и придет в упадок у тебя, то поддержи его, пришлец ли он, или поселенец, чтоб он жил с тобою; не бери от него роста и прибыли и бойся Бога твоего; чтоб жил брат твой с тобою; серебра твоего не отдавай ему в рост и хлеба твоего не отдавай ему для получения прибыли[279].

В процессе исторического развития роль займа изменилась, и в долг стали брать, как это было в случае Шейлока и Антонио (он был купцом, и весь его флот со всеми товарами был раскидан по миру), богатые люди с целью инвестиций. И тогда этический смысл запрета на взимание процентов по кредиту практически исчезает. Точно так же на эту проблему смотрел и Фома Аквинский. Как раз в его время смягчился строгий запрет на кредитование под ростовщические проценты, в чем частично была заслуга и этого великого философа и теолога.

Сегодня деньги и долг проникли так глубоко в ткань общества и достигли такого доминирующего положения, что, манипулируя долгом (фискальная политика) или процентом по кредиту и денежной массой (монетарная политика), можно до определенной меры влиять на все, что происходит в социуме. Деньги играют уже не только свою классическую роль (средство обмена, мера стоимости), но и намного более значимую и эффективную: могут стимулировать, подгонять (или, наоборот, замедлять) всю экономику. Существует даже направление экономической мысли, у которого деньги присутствуют прямо в его названии: «монетаризм». В соответствии с учением этой школы, представленной в первую очередь Милтоном Фридманом, управление денежной массой является основным способом регулирования экономической активности. Такое вмешательство в хозяйственную жизнь возможно лишь в исключительно монетизированном обществе, ключевой характеристикой которого является зависимость от долгов и процентов по ним.

Кстати, банкноты и монеты (то есть символические средства обращения) нам не принадлежат[280]. Они являются собственностью национальных банков, и именно поэтому их нельзя подделывать (а также печатать свои: в этом случае законы конкуренции просто не действуют)[281]. Более того, нет возможности деньги игнорировать, не принимать, не уважать.

Деньги как энергия: путешествие во времени и ВВП

Добавим сюда же, что не только ветхозаветная религия порицает получение процентов по кредиту: такая традиция сильна и в античной литературе, в первую очередь у Аристотеля. Он осуждал взимание процентов не только с моральной, но и с метафизической точки зрения[282]. Фома Аквинский разделял боязнь оплаты пользования чужими деньгами и утверждал, что время нам не принадлежит, потому мы не имеем права требовать выплаты процентов.

Отношения между деньгами и временем сами по себе весьма интересны. Деньги можно считать энергией, умеющей, кроме всего прочего, путешествовать во времени. Она очень полезна, но одновременно и небезопасна. Как только вы ее помещаете в любое место пространственно?временного континуума, там сразу что?то начинает происходить. Деньги как форма энергии могут перемещаться в трех измерениях. Во?первых, в социально?вертикальном (обладающие капиталом ссужают его не имеющим накоплений, покупающие — продающим). Во?вторых, в горизонтальном (скорость и свобода горизонтального, то есть географического, перемещения стали побочными результатами — или главными тружениками — глобализации). Но деньги (в отличие от людей) могут путешествовать еще и во времени, и именно процент дает им возможность делать это легко и в массовом порядке. Деньги — конструкция абстрактная, и, следовательно, они не привязаны ни к материи, ни к пространству, ни даже к определенному моменту. Таким образом, в материальном виде деньги якобы не существуют, они бытуют на другом уровне, в роли общепризнанной (и поддерживаемой доверием) социальной фикции. Достаточно одного слова, письменного или даже устного обещания («начинайте, я оплачу»), и в Дубае могут начать строить мегаломанский небоскреб. Естественно, что банкноты и монеты сами перемещаться во времени не могут, но ведь они лишь материализованные, олицетворенные и воплощенные малые части этой энергии. Благодаря такой особенности денег мы можем черпать энергию будущего во благо настоящего. И перегоняет ее именно долг[283]. Сбережения же, наоборот, могут аккумулировать энергию прошлого для использования ее сегодня или завтра. Фискальная и монетарная политики есть не что иное, как управление этой энергией.

Если мы переместим ее в настоящее, то неплохо было бы, хотя бы в статистике ВВП, указать, откуда она взялась. Именно из?за неопределенности времени происхождения денег дебаты о росте ВВП часто бывают бессмысленными. На самом деле повлиять на него с помощью либо долга (фискальная политика в форме дефицита и профицита бюджета)[284], либо процентной ставки (монетарная политика) очень просто. Ну и какой смысл тогда имеет такая статистика, когда за ней скрывается рост дефицита, многократно превышающий рост ВВП? Какой смысл измерять богатство, если для его получения пришлось влезть в долги?[285]

И евреи, и Аристотель с осторожностью относились к кредиту. Проблематика «проценты/ростовщичество» становится темой одной из первых экономических дискуссий. Даже ничего не зная о будущей роли хозяйственной политики (фискальной или монетарной), евреи, возможно бессознательно, почувствовали, что процент по кредиту представляет собой очень мощное оружие, которое может быть как хорошим слугой, так и (буквально) обращающим в рабство господином. Деятельность, направленная на сглаживание экономических колебаний, является эффективным, но очень вероломным оружием, а мы так легко поддаемся иллюзиям.

Это похоже на плотину. Поставив ее, мы можем предотвратить и засухи, и наводнения в долине; ограничивая прихоти природы, мы в определенной степени в состоянии сопротивляться ее непредсказуемым циклам. Дамба позволяет нам практически постоянно регулировать поток воды. Тем самым мы укрощаем реку (более того, плотина дает нам энергию), окультуриваем ее: она уже не такая неуправляемая и начинает вести себя так, как хотим мы. Точнее, некоторое время нам так кажется. Но если вдруг мы начнем неразумно регулировать воду, то может случиться, что водохранилище переполнится и вода плотину прорвет. Судьба городов, лежащих в долинах рек с плотинами, гораздо трагичнее, чем у городов, рядом с которыми нет дамб.

Очень похожие вещи происходят и при управлении энергией денег, то есть при использовании фискальной и монетарной политик. Манипуляции с профицитом и дефицитом государственного бюджета и со ставкой рефинансирования (учетной ставкой ЦБ) — это дары цивилизации, которые могут нам служить и творить великие чудеса. Но если мы будем их использовать неразумно, то нам может быть гораздо хуже, чем в случае, если бы этих даров вообще не существовало.

Труд и отдых: экономика шабата

В отличие от понимания труда как чего?то негативного (только рабы могут работать физически)[286], доставшегося нам от древних греков, в Ветхом Завете труд не считается чем?то унизительным. Напротив, человек в первую очередь получил благословение на покорение природы.

И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле[287].

Только после грехопадения человека труд стал наказанием[288]. Можно даже сказать, что речь идет о конкретном и специфическом проклятии, наложенном на Адама из уст Господа. Теперь вместо заботы о райском саде «в поте лица твоего будешь есть хлеб». Приятная, расслабляющая, полная смысла и смысл дающая работа (которой люди занимаются в качестве хобби возле своих домов: садоводство) превращается в мучение. Если до грехопадения человек жил в гармонии с природой, то после ему скорее приходится с ней бороться, она выступает против него, а он — против нее и зверей. Сад становится полем (битвы).

В какой степени сегодня, спустя много тысяч лет после написания этих строк в Книге Бытия, нам удалось избавиться от изначального проклятия, приходится только предполагать. Мы можем сказать, что многие люди в развитых странах уже не должны в поте лица есть хлеб, но тем не менее они еще очень далеки от того, чтобы работа доставляла им то же удовольствие, какое они получают при возделывании своего сада. Кто свою работу воспринимает именно так, тот смог освободиться от вечного наказания. По первоначальной идее Бога, труд должен быть для нас делом приятным, наполняющим радостью, тем, что мы бы считали наслаждением, своей миссией.

Работа является не только источником утешения, она дает еще и социальный статус, считается добродетелью: «Видел ли ты человека проворного в своем деле? Он будет стоять перед царями, он не будет стоять перед простыми»[289]. Возможно, ни одна из других культур не относилась к труду с таким уважением. Каждый труд в почете — эту идею можно считать уникальной в еврейской традиции[290]. Одним из самых распространенных благословений было: «Чтобы Господь, Бог твой, благословил тебя во всех делах рук твоих»[291].

Как Платон, так и Аристотель считали труд необходимым для выживания, однако работать должны были только низшие классы, чтобы представители элиты не тревожились и могли посвящать себя «делам чисто духовным — искусству, философии и политике». Аристотель даже считал, что если труд «продан за деньги, то это просто потеря времени, затрудняющая людям путь к истинной добродетели»[292].

Ветхий Завет демонстрирует принципиально иной подход к работе. Во многих пассажах он ее прославляет:

Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает[293].

Сладок сон трудящегося, мало ли, много ли он съест; но пресыщение богатого не дает ему уснуть[294].

Алчба ленивца убьет его, потому что руки его отказываются работать[295].

С другой стороны, и труд, если его рассматривать как некую деятельность производственной единицы, имел свои ограничения. Он считался естественной участью человека. Еврейское мышление четко отделяло сакральное от мирского. Если говорить коротко, то в жизни существуют духовные, святые сферы, на которых нельзя экономить, а заниматься максимизацией их эффективности или рационализацией[296] возбраняется. Хорошим примером служит заповедь о субботе. В этот день никто из считающих себя правоверным иудеем не смел трудиться.

Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой — суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его[297].

С экономической точки зрения седьмой день можно было бы потратить более продуктивно, но заповедь Божья несет нам послание, что люди не были созданы в первую очередь для работы. Как ни парадоксально, но сегодня именно данное предписание нарушается чаще всего. В этом смысле послание Ветхого Завета прямо противоположно соображениям Гильгамеша, пытавшегося из людей, своих подданных, сделать раб отников, трудящихся без устали до наступления момента, когда отдых становится жизненно необходим. Еврейская суббота не является таким необходимым отдыхом, как пауза в работе для перегруженного и перегретого инструмента. Чтобы не переутомиться, не сломаться, мы тоже, как наши средства производства, должны минутку отдохнуть и после перерыва начать трудиться «еще упорнее», говоря словами оруэлловского «Скотного двора». Но разве в этом смысл отдыха? Повышение эффективности? Предотвращение производственных травм?

Суббота не была установлена для повышения производительности. Речь шла о настоящем онтологическом покое по образцу отдохновения Господа на седьмой день творения, когда Он временно прекращал Свою деятельность, но не из?за усталости или для восстановления сил, а так как уже до ?вершил Свое творение, и наслаждался сделанным, и смаковал его совершенство. Седьмой день творения — это день радости и удовольствий. Шесть дней Господь творил мир, шесть дней мы должны его совершенствовать. Но в субботу, хоть мир еще и не идеален и весь в трещинах, мы его довершать не смеем. Шесть седьмых своего времени не почивай в покое и довольстве и совершенствуй мир по своему представлению, но одну седьмую отдыхай и не прикасайся ни к чему. Наслаждайся сотворенным, делом рук своих.

Празднование субботы несет в себе послание, в котором говорится, что смыслом созидания не был сам процесс творения как таковой, то есть бесконечная непрекращающаяся деятельность, пиление для пиления. Оно имело какой?то конец, какую?то цель. Процесс созидания был просто процессом, а не целью. Все сущее было сотворено, чтобы найти в получившемся мире отдохновение, совершенство, радость. Смысл, кульминационный пункт созидания не в последующем творении, а в релаксации в сотворенном пространстве. Переводя на экономический язык: смыслом производительности, самого производства является не его постоянный рост, а умение пользоваться уже имеющимися благами. Почему мы учимся, как увеличивать наш доход, а не как его воспринимать, как им пользоваться? Кажется, мы способны наслаждаться нашим благосостоянием, только когда оно растет, а не когда держится на одном (даже на высоком) уровне.

Этот аспект из сегодняшней экономики исчез. Экономические стремления не имеют цели, после достижения которой можно было бы отдохнуть. Сегодня известен рост ради самого роста, и когда в экономике все в порядке, то это повод не для бездействия, а для дальнейшего роста производства[298]. Если мы сегодня и верим в отдых, то по совершенно иным причинам. В этом случае речь идет о передышке для измученного механизма, для слабых и тех, кто не выдерживает темпа. И неудивительно, что сегодня слово «отдых» не используется (и даже приобрело оскорбительный оттенок), а его место заняло понятие отпуск. Как будто бы нам/нас кто?то должен дать разрешение/отпустить (начальство, система или мы сами себе/себя?).

На сохранившемся с недавних тоталитарных времен бланке заявления на отпуск надпись звучит очень красноречиво: Заявление о разрешении на отдых. Интересно, что также существуют и дни, когда мы не должны никуда спешить, связанные с понятием «праздность»: в английском языке для них есть слово vacation («освобождение», «оставление», «пустой», «праздный»), во французском с тем же значением — les vacances, на немецком — die Freizeit, то есть вольное, свободное и, значит, праздное время. Как будто речь идет о днях безделья. Когда мы берем день в счет отпуска, мы подчас говорим: у нас day?off. То есть в вольном переводе — вычеркнутый, потерянный, отсутствующий день.

Знакомясь с одним своим будущим другом, я, как это обычно бывает, спросил его, что он, собственно, делает в жизни. Он с улыбкой ответил: «Ничего; все, что хотел, я уже сделал». И это был не миллионер, не рантье. Почему мы не умеем рассуждать именно так, вместо составления бесконечных списков дел? Мы спешим; экономика нашей цивилизации не имеет цели, при достижении которой можно было бы отдохнуть, сказать самим себе, что все уже сделано. Выполнение одного задания означает для нас, что мы, скорее всего, тут же набросимся на новое. Мы не способны остановиться ни в производстве, ни в потреблении: мы зависимы от роста. Когда же мы скажем, что сделали все?

Заключение. Между выгодой и принципом

В полной мере оценить влияние еврейского мышления на развитие рыночной демократии практически невозможно. Главными составляющими оставленного нам наследия являются неаскетический взгляд на мир, уважение к законам и частной собственности и основы социальной сети. Евреи никогда не отвергали материальное богатство, наоборот, иудейская вера придавала важность управлению собственностью. А еще мы должны быть благодарны Ветхому Завету за идеи прогресса и линейности времени, привнесшие смысл в нашу (экономическую) жизнь. Мы пытались показать, каким образом Тора лишила ореола святости три важных аспекта нашего бытия: правителя, природу и понятие героя, а также насколько благословенный поиск небес обетованных на земле (путей возврата в райский сад, где господствовали гармония и изобилие) напоминает задачу достижения наивысшей цели экономики и экономистов, которую они стремились решать на протяжении всей нашей истории.

Мы также рассматривали добро и зло, нами совершаемые (outgoing) и ожидаемые (incoming), — выгоду или не выгоду в виде вознаграждения или наказания. Как мы видели, иудейское учение предлагает два возможных варианта: в первом добро экономически выгодно (оно является хорошей инвестицией), во втором такие отношения не действуют (добро, мотивированное экономическим расчетом, таковым не считается).

В Ветхом Завете мы нашли упоминание о колебаниях хозяйственной активности: сжатии (спаде, рецессии) и расширении (подъеме) экономики. Это самый древний письменный источник в истории нашей цивилизации, зафиксировавший экономический цикл. Предсказание быстрого роста и последующего кризиса (то есть некий первый макроэкономический прогноз) явилось фараону во сне. Нами также была проанализирована первая попытка (можно сказать, кейнсианская) эти (экзогенные) колебания выровнять. Мы увидели, что евреи пытались объяснить экономический цикл с помощью этики и морали. Нравственность была главной движущей силой их поступков.

Определенное число строк мы посвятили принципу отдыха во время шабата — то есть оспорили мантру эффективности любой ценой, возможно как напоминание, что мы не были сотворены лишь для беспрерывной работы, а в жизни есть священные места и мгновения (шабат), которые мы не имеем права использовать для увеличения нашей производительности и благосостояния. Согласно иудейскому учению, мы лишь завершаем уже сотворенное, мы — управляющие в райском саду и именно поэтому должны трудиться в рамках определенных ограничений. На нас была возложена роль завершителя творения — как в прямом, так и в абстрактном, онтологическом смысле. Было упомянуто основное различие между независимой кочевой жизнью и цивилизованным городом. Несколько страниц мы отвели истории абстрактных денег, которые, благодаря принципу взимания процента по кредиту, могут в виде (потребительской) энергии перемещаться во времени.

Но с еврейским экономическим учением мы не прощаемся: многие его ключевые положения мы будем разбирать во второй части книги, где попытаемся интегрировать их с другими идеями из истории экономической мысли и в них найти вдохновение, а также попробуем в древности отыскать подсказки для решения сегодняшних проблем.

В следующей главе, посвященной экономическому мышлению Древней Греции, мы сосредоточимся на двух противоположных подходах к правилам и законам. Если для стоиков в их философии закон имел абсолютное, а польза — ничтожное значение, то эпикурейцы, по крайней мере в классической исторической интерпретации, ставили извлечение пользы для себя на первое место: правила должны были создаваться исходя именно из нее. Нельзя не обратить внимания, что евреи нашли некий компромисс между двумя этими принципами. Тора стоит на первом месте и неприкосновенна, но она позволяет увеличивать свою выгоду в рамках предопределенных правил — законов Торы.