Заключение

В гуще леса есть нежданная поляна, выйти на нее может лишь тот, кто сбился с пути.

Поляну окружает лес, который сам себя удушает.

Тумас Транстрёмер. «Поляна»[1001]

Hic sunt leones[1000]

В этой книге мы все время оглядывались по сторонам и задавали вопрос о душе экономики. Есть ли такая вообще? Я постарался показать, что есть. И какая она? На месте ли, или ее уже вырвали? В чем смысл экономики и какова ее роль в мире?

В действительности вопрос не в том, функционирует или нет рыночная экономика. По?настоящему нас интересует, работает ли она так, как бы мы хотели. Дискуссия на тему, действует ли что?либо, сама по себе бессмысленна, если не включает в себя уточнения сути и цели существования обсуждаемого. Только относительно них мы можем судить, (не) происходит ли то, что происходить (не) должно. Таким образом, вопрос функциональности рынка или его невидимой руки в основе своей является нормативным (как, по нашему мнению, они должны были бы функционировать).

Тело без души: zombie oeconomicus

…Но на самом деле все еще сложнее, ведь и инструмент может «ожить» и обрести свой собственный — к сожалению, отличный от того, какой мы в него вкладывали, — смысл жизни и начать доминировать. Множество старых и новых историй повествуют, как орудие стало господином. То, что должно было служить нам, каким?то образом «наполнилось жизнью», обзавелось собственной логикой и принялось работать против нас… Лишили ли мы экономику души? После многих лет искусственного выхолащивания ее основного содержания — этики и нормативности — мы не должны удивляться, что иногда она ведет себя соответствующим образом: бессмысленно, несправедливо, самолюбиво. По крайней мере, именно такие претензии слышны сегодня по поводу «кризиса роста капитализма».

Что случится, если тело отделится от души, а душа от тела? Из фильмов ужасов мы знаем: если разделить функционирующие только совместно и составляющие одно целое душу и тело, то мы получим тело без души, то есть зомби, чьи поступки уже не поддаются оценке с точки зрения нормальных людей. Это существо лишено таких человеческих качеств, как сострадание, человечность, нежность, и живет лишь для того, чтобы питаться и размножаться (укусами, так что размножение стало более эффективным, превратившись в подмножество питания). Ужас всей ситуации усугубляется тем, что в большинстве случаев когда?то близкие нам люди (подруга, друг, родитель, ребенок, супруга или супруг) вдруг начинают действовать против нас.

Но существуют и другие истории, предупреждающие, что орудие может превратиться в хозяина. К примеру, современный миф «Матрица» повествует о том, как что?то, призванное нам служить, стало нашим господином. В конечном счете не мы управляем механизмами, а созданные нами же машины и технологии командуют нами. Аналогичным образом из?под контроля выходят роботы Р. У. Р. в пьесе Карела Чапека, или джинн в сказке о лампе Аладдина, или Голем в красивой пражской еврейской легенде. Из новейших историй вспомним, например, фильмы «Искусственный разум» или «Я, робот», в которых роботы неожиданно начинают жить своей (другой) жизнью, обретшей собственный смысл. Подобный мотив встречается и у Милана Кундеры: действие одной его пьесы начинает развиваться само по себе и порабощает изначально чувствующих себя режиссерами актеров. Кукловод становится марионеткой, верный слуга — поработителем, невинная пьеса, шутка — смирительной рубашкой.

Последнее поколение исследователей упорно старалось отделить вопрос добра и зла от рассматриваемых экономикой проблем, при выборе инструментов изучения предпочитало игнорировать ее смысл и стремилось убрать этику из хозяйственной политики. Но сделать это, похоже, невозможно. Если мы и дальше будем продолжать в том же духе, то пусть из экономики мы душу до конца и не вынем, но она может обрести свой собственный telos (смысл) и начнет функционировать по?своему, а не так, как нам хотелось бы. Нравственный вакуум заполнит иная (возможно, нечеловеческая) мораль.

Уподобить экономику телу, а этику душе можно исходя еще и из других соображений. Вернемся на минутку к фильмам ужасов. Отделив тело от души, мы получим не только зомби (тело без души), но и духа (душу без тела). Призраки тоже страшны, но по другим причинам: хотя они на нас не нападают, мы боимся одного их безмолвного, нелепого, укоряющего вида. С ними случилось что?то плохое, несправедливое, кто?то совершил над ними насилие, и теперь они от нас чего?то хотят и поэтому все время преследуют. Итак, если можно использовать такой образ, то душа, оторванная от тела, сама по себе является источником страха, неким постоянно упрекающим супер?эго, часто предъявляющим нам неоправданно высокие требования. То же самое может случиться с этикой (душой), если ее разлучить с экономикой (телом): она станет нереалистичной, чересчур притязательной, будет хотеть от экономики слишком многого, больше, чем эта наука может ей предложить.

Чтобы сохранять устойчивость, необходимо стоять на двух ногах — иметь и душу, и тело. Не случайно рассматриваемая нами дисциплина изначально была подмножеством нравственной философии; не случайно о нравственности и чувствах говорила (и своим названием тоже) теперь, увы, забытая книга Адама Смита. Без них экономика хромает.

Бесценные ценности

…И как ей не хромать, если мы пытается по?бухгалтерски, используя некие цены, учитывать то, важность чего в денежном выражении часто невозможно представить? Похоже, в этом и есть основная трудность экономики: многие вещи для нас значимы, но то, чем они ценны, в деньгах не измерить. Так, например, вагон, реклама или пилочка для ногтей, безусловно, имеют свою стоимость и цену в некой валюте (для их оценки существует рынок). Денежного выражения стоимости других вещей — для нас драгоценных (дружба, улыбка ребенка, чистый воздух) — не существует (для них нет рынка, они неконвертируемы). Часто практикуемое в экономике противопоставление ценностей, имеющих цену и бесценных, заставляет ее не только хромать, но иногда приводит даже к разрушительным последствиям.

С незапамятных времен твердое убивает мягкое, земледелец и кузнец Каин лишает жизни «легкого, как ветерок» Авеля, агент Смит (кузнец) все время хочет уничтожить Нео (Нео убегает, отбивается, но наносить вред преследователю не желает). Мягкое надо защищать от твердого. Этот посыл важен и в экономике. Так, к примеру, у щитовой рекламы есть и ценность, и цена, в то время как прекрасный пейзаж (который она может заслонить) имеет лишь ценность. И что же делать? Как найти равновесие? Справиться с этой проблемой можно тремя способами. Первый — постараться найти денежное выражение ценности закрываемой перспективы. В конце концов, как раз в таком духе и пытаются рассуждать некоторые представители мейнстрима экономики («цена» чистого воздуха приближается к стоимости разрешения на выброс CO2 и т. д.). Вторая возможность — попросту не пускать сюда рынок, в красивых местах щитовую рекламу запретить, как запрещено в городских парках строить заводы. А третья возможность — в смягчении точных цифр, когда цена такого «двигателя торговли» остается неопределенной.

Темная комната и симуляция уверенности

Если мы находимся в ситуации полной неопределенности, стоит ли симулировать уверенность? Другими словами, могут ли быть опасны точные предсказания будущего? Представим себе, что мы в помещении, где погас свет и стало так темно, что хоть глаз выколи, и никто не знает, где двери. И вдруг вы слышите кого?то, исключительно авторитетно заявляющего: «Я знаю, где двери, знаю точно, следуйте за мной, идите на мой голос!» Если люди этим словам поверят и действительно изо всех сил на голос побегут, может случиться, что они наткнутся на стену или еще хуже — выпадут в окно. А что бы было, если бы никто предсказания не сделал? Все встали бы на четвереньки и медленно, на ощупь начали бы обследовать помещение, пока не нашли бы двери. Да, не самый быстрый метод, зато никто не сломает себе нос и не разобьет вазу.

Я думаю, что именно такого движения наощупь, такой неуверенности нам и не хватает. Симуляция уверенности — вещь слишком небезопасная. Мы очень быстро бежали в темноте, думая, что исключили риск и застраховались от всего неожиданного. Обменяли стабильность (выражающуюся, например, в низком государственном долге) на скорость (допинговый рост ВВП).

Нано— и мегаобъекты и экономика середины

Помимо прочего, в жизни существуют очень дорогие для нас сферы — семья, дружба, любовь, где мы действуем бескорыстно. В таких отношениях мы хотя и обмениваемся ценностями, но не используем ни деньги, ни цены, да и особая точность нам ни к чему. Здесь мы сознательно ведем себя неэффективно и неэгоистично. А если проявляем себялюбие, то стараемся хотя бы сделать вид, что речь не идет о собственном интересе, — ведь мы делаем все для другого, не для себя. Иными словами, в личной сфере существуют свои правила, которые не действуют в экономике, точнее, мы не хотим, чтобы они действовали. Изучением такой «наноэкономики» занимается, например, бихевиористская экономика.

А что, если иные правила поведения действуют не только в наноэкономике, но и в отношении гиперобъектов? Например, в случае банкротства чего?то столь крупного, как государства или важные предприятия, мы ведем себя нестандартно. Прощаем им долги, помогаем, не соблюдаем договоры, так как их выполнение может привести к коллапсу всей системы. Получается, классические правила экономики хорошо работают в средней области, а в крайних (в отношении малых или сверхкрупных объектов) они не действуют. В этом смысле «общей теории» не существует, ведь даже Кейнс в своей книге «Общая теория занятости, процента и денег» говорит исключительно о средней единице. Подобное разделение встречается в теоретической физике, где разные законы действуют на малом, квантовом уровне, на уровне обычных, средних, нормальных объектов (для которых «достаточно» Ньютона, хотя мы и знаем, что речь идет лишь о приближении к реальности) и в отношении мегаобъектов, для которых общая теория «не годится». При этом предполагается, что универсальные законы все?таки существуют.

Возможно, и в экономике сложилась подобная ситуация. Наши знания о ней, так же как положения и принципы классической детерминированной и механистической физики[1002] Ньютона, справедливы только в отношении нормальных объектов. Другими словами, экономика может успешно функционировать не в самых важных сферах нашей жизни. А что касается вопросов здоровья, любви, смерти, банкротства государств, то тут явно действуют другие, более общие правила.

Гильгамеш и Уолл?стрит: от стены к стене

Именно в то время, когда я дописываю эти строки, протесты на Уолл?стрит[1003] достигли своей кульминации. И недовольство снова направлено против стены (wall). Конец книги возвращает к ее началу. Гильгамеш, пытавшийся для строительства такой ограждающей конструкции сделать из людей максимально эффективных, бесчеловечных роботов, заслужил тем самым первый задокументированный протест в истории: люди пожаловались богам. Сегодня мы апеллируем к политикам и институциям. Сетования, похоже, все те же: мы не воспринимаем эту стену как свою, не хотим надрываться на столь энергичном ее возведении, становиться другими, терять (свою) человеческую душу. Ну уж если мы разбираемся с символикой: прямо на Уолл?стрит, у здания Нью?Йоркской фондовой биржи, находится символ рынка — чуть больше, чем в натуральную величину, отлитый из немного напоминающей золото бронзы разгневанный бык. Он приготовился атаковать, его рога вызывают страх. Почему же мы именно такого быка выбрали символом рынка? Отметим в первую очередь, что речь идет о животном, иррациональном звере, никак не отличающемся умом и особо теплым отношением к человеку. Оседлать его нельзя; единственный существующий способ проехаться (минутку) на быке — принять участие в родео. В качестве символа мы не выбрали более спокойное и дружественное человеку домашнее животное — коня или пса, например. Похоже, и вправду бык вполне на своем месте. Тогда чему же мы удивляемся, когда рынки так себя ведут?

Во время протестов бык очутился за оградой, за некой стеной, охраняемой полицейским кордоном. Необузданный бык в городе, наконец, является таким же символом, как неукротимый Энкиду, дикая природная сила в центре цивилизации. Как мы видим, в этой ситуации снова возникает символика стены, зверей, охраны от природы (животных, символизирующих рынок) или природы (естества?) от людей. Так какую же из сторон защищает стена? Оберегает людей от быка или быка от людей? Если вы участвуете в акциях гражданского протеста в Нью?Йорке, носящих название «Захвати Уолл?стрит», то вы будете считать, что надо ограждать людей от безумия рынка, от его жестокости и несправедливости. Если же вы выступаете в поддержку Движения чаепития, то будете, скорее, требовать, чтобы это рынок хранили от иррациональных запретов политиков и других регуляторов.

Не вызваны ли протесты движения «Захвати Уолл?стрит» боязнью, что экономика стала телом без души, стремящимся уничтожить нас зомби?

Наша (не)естественность

Почти все архетипические мифы говорят о необходимости компромисса, trade?off, между увеличением знаний и гармонией (с природой внешней или своей собственной). Энкиду, превратившись из зверя в человека, «смирился… ему, как прежде, не бегать! Но стал он умней, разуменьем глубже», Ева с Адамом утратили гармонию с собой и окружающим миром, променяв ее на дегустацию плода с древа познания добра и зла. В древнегреческих мифах человечество снова проклято из?за того, что Прометей украл для него у богов (технические) знания, и труд, когда?то соразмерный, доставлявший удовольствие, стал тяжкой обузой.

Гармония с природой, естественностью была потеряна. И мы ищем ее по сей день. Человек есть существо естественно неестественное и неестественно естественное. Мы более естественны, когда неестественны. Это относится как к психологии, так и к религии, но в особенности к экономике.

Пример: первой собственностью человека после изгнания из Рая становится одежда, но не потому, что он замерз, — он хочет закрыть доставшееся ему при рождении (в этом смысле уже первое имущество является «излишним», а ?биотическим, морально?идеологическим). Ему стыдно, а не холодно. Появление первой собственности было вызвано не физической необходимостью, а ощущением «наготы» и морально?психологическим чувством смущения. То есть люди начали стесняться своей природы, говоря буквально — своего полового органа. Прикрывающая его овечья кожа символична: мы лучше себя чувствуем в чужой шкуре, наша собственная — вещь слишком интимная. С того времени человек ощущает себя более комфортно, когда он в одежде. И наоборот, в нагом виде, в своем естественном состоянии, среди людей мы чувствовали бы себя очень неестественно.

Такая естественность неестественного, эта дис гармония и сегодня является сутью экономики. Такое «поверхностное напряжение», экзистенциальное противоречие между внутренним и внешним, экстернализация ощущения внутренней недостаточности, замещаемая чувством «у меня есть», — вот что является исходной точкой всей экономики.

Экономика хочет нам сказать о некоем необходимом ей шабате. Услышать ее означало бы в какой?то степени понять причину кризиса, но мы этот голос не слышим и постоянно подстегиваем себя с целью повысить производительность. Достаточно было бы экономику чуть перенастроить, чтобы в случае уменьшения спроса (вместо увольнения двадцати процентов работников) люди трудились бы на двадцать процентов меньше. Другими словами, чтобы было три выходных дня или людям уменьшили оклад. Экономика устала, как и природа, как машины и механизмы, да, в конце концов, как и мы сами.

Кризис роста капитализма и проблема третьего пива

Переживаемая нами сегодня ситуация — кризис не столько капитализма, сколько его «роста». Капитализм (а как еще назвать то состояние, в котором находится современная экономика после тысячи лет развития западной цивилизации?) ничуть не изменился после пережитого кризиса. Тогда почему люди протестуют против его несправедливости именно сейчас? Почему нас перестала устраивать несправедливость, с какой экономика делит богатства?

Представьте себе, что за столом сидят три человека, а на нем красуются только две кружки пива. Как их справедливо разделить? Кто должен остаться без пива — самый бедный, самый богатый или дама? Кому пиво должно достаться в первую очередь — зависимому от него неисправимому алкоголику или человеку, в жизни его не пробовавшему? Должен ли получить пиво тот, кто его варил, или хозяин пивной? Все это сложные экономико?политические вопросы, затрагивающие философию (что такое право и собственность), этику (что значит справедливость), социологию (при каком социальном статусе возникают права), возможно, психологию (нужно ли договариваться и как вести переговоры) и другие дисциплины. В любом случае вопрос в перераспределении: как разделить богатство, то есть кто «за ?служивает» пиво и почему, за какое такое «служение» общество наделяет правами?

Мы решили эту сложную проблему: на столе, как по волшебству, появилось третье пиво. Все сразу стало на место: каждый взял себе по одному, и порядок. Обратите внимание, что в данном случае вопрос справедливости куда?то сразу испарился, мы с ним как?то закруглились (всем по пиву, и без разницы, кто он и что он), тема справедливого распределения богатства как бы мгновенно исчезла. Нам кажется, что каждому по пиву — это, в общем?то (слова «в общем?то» являются важными), справедливо, и наоборот, если выпить хотят все, то права одного из сидящих за столом на две кружки (по любым соображениям) нам непонятны.

То самое магическое третье пиво в данном случае символизирует экономический рост и нашу сегодняшнюю проблему: в один прекрасный момент оно как по волшебству не появилось на столе. Экономика попросту не растет. Так что мы, по логике, должны вернуться к философской проблеме, приятно, удобно и элегантно «решенной» экономическим подъемом. Где теперь искать решения? Тревогу вызывает мысль: «А вдруг роста не будет?» Но что, если мы уже выросли? Тем не менее нас не оставляет надежда на то, что проблемы временные. Спад в экономике нам представляется чем?то вроде простуды: когда недомогание пройдет, экономика снова будет на подъеме и вернутся старые времена, ведь рост — это нормально. Экономический прогресс решит все.

Хорошо, а если экономика «не растет», как в таком случае разделить пиво? Приготовимся к долгой, длящейся десятилетия стагнации, поскольку с приходом естественного, бездопингового подъема императивом (надеюсь!) будет максимально быстрая выплата существующего государственного долга. Мы должны успеть его погасить до того, как нас застигнет следующий кризис. Другими словами, нужно успеть набрать дров, пока не ударили новые морозы. Европейский и американский государственные долги уже недопустимо велики, они готовы лопнуть и поэтому должны быть быстро снижены. Выплаты по займам в таком случае потребуют превышения доходов государственного бюджета над расходами. То есть, во?первых, нам не удастся, прокредитовавшись (к чему мы привыкли в прошлом, но этот «источник» исчерпан), продлить период роста, а во?вторых, наличие профицита (единственного источника быстрого снижения долга) означает замедление развития. Кто хочет подгонять экономику долгами, должен быть готов потом ее притормаживать и таким образом гасить задолженность.

От философско?экономических вопросов справедливого распределения богатства мы позволили себе откупиться взяткой экономического роста (третьим пивом) и тем самым их проигнорировали (или «решили»). Другими словами, если богатеют все, то нам почти все равно, как они это делают, и, значит, справедливость мы уже так упорно не ищем. Но если вдруг мы богатеть перестали или, хуже того, начали беднеть, то становимся гораздо более чувствительными к справедливости. Возможно, именно из?за такой асимметрии мы там, где мы есть. Одно поколение назад экономика была, в общем?то, такой же (не)справедливой, как сейчас, но эту тему мы поднимаем лишь сегодня. Причина тому — кризис роста капитализма, ведь капитализм и демократия могут существовать и без экономического роста (иначе речь бы шла о странной слабой системе, держащейся за счет взяток), хотя, конечно, с третьим пивом все шло гораздо лучше.

Резюме. Где живут чудовища

Мы изучали развитие экономического мышления начиная с самых первых созданных человеком на этой планете и найденных нами письменных источников. Они продолжают оказывать на нас влияние и по сей день. В каждом человеке живут как его личные истории, так и оставленные ему предками. Кроме того, часто бессознательно мы наследуем еще и чужие. В каждом из нас есть что?то от дикого Энкиду, от жестокого и героического Гильгамеша; мы находимся под сильным влиянием Платона, разделяем механистические мечтания с Декартом и черпаем вдохновения из многих других источников. Уже тысячелетия звучат для нас слова Иисуса, Его пророков и рассказы об их деяниях. Они помогают нам творить наши собственные легенды, определяют наши поступки и придают им смысл. Зачастую неизвестные подробности жизненных историй нашего времени (и истории нашей цивилизации в целом) лучше всего проявляются в кризисные времена.

Мы постарались проследить процесс зарождения желаний (краеугольный камень эффективного спроса) с самого начала, с момента творения в Ветхом Завете. «Первородный грех» вполне можно интерпретировать как воплощение чрезмерного потребления. В свою очередь, и древние греки в философских учениях уделяли много внимания экономической тематике. Так же как и христиане. Ключевые идеи Евангелий основаны на экономических и социальных принципах. И Фома Аквинский вместе с другими мыслителями внес большой вклад в формирование принципов, приписанных позднее Адаму Смиту, выразившему их, правда, в подходящий момент. Мы постарались изучить наследство, оставленное нам картезианским научным подходом, и продемонстрировать, как раскрываются вопросы экономики добра и зла в работах Бернарда Мандевиля и Адама Смита.

Во второй части книги я попытался показать, что загадка потребления всегда была с нами, что человек — существо естественно неестественное, и мы, скорее всего, всегда будем хотеть большего, сколько бы ни имели. Такое ненасытное желание (или вожделение) присуще нам со времен Пандоры и Евы и требует изнурительного труда. Мы сегодня с большими мучениями (снова) открываем для себя уже хорошо известное даже самым древним цивилизациям. Наш выбор — учение гедонистов (увеличение поставки товаров), а не стоиков (снижение спроса на товары). И теперь наша задача состоит в том, чтобы найти предел своих собственных прихотей, научиться себя контролировать. Не зря же когда?то в Ветхом Завете было написано: «Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города»[1004]. Или, как утверждает Джон Мильтон: «Кто царствует внутри самого себя и управляет своими страстями, желаниями и опасениями, тот более чем царь»[1005].

Living on the edge — жизнь на грани

По?видимому, современная экономика (а часто и основанная на ней экономическая стратегия) должна освободиться от некоторых новых идей и вернуться к гораздо более старым. Ей, пожалуй, следовало бы забыть о постоянной неудовлетворенности, хотя и подпитывающей экономический рост, но одновременно делающей невозможным состояние довольства. Возможно, нам следовало бы вновь открыть для себя роль и значение достаточности, покоя и благодарности за то, что имеем. А есть у нас действительно много. В плане материальном и экономическом — больше, чем во все периоды истории западной греко?иудео?христианской цивилизации… или любой другой, когда?либо существовавшей на этой планете.

В экономической политике, преследующей лишь материальные цели, неизбежно начинают проявляться маниакально?депрессивные тенденции, она становится процикличной. Свои проблемы мы решаем долгами (то есть отодвигаем урегулирование важных вопросов на будущее) и бесконечно надеемся, что постоянный экономический рост ответит за все. Кризис в таком случае становится более тяжелым, чем мог бы быть, если бы мы не несли бремя выплат по займам на своих плечах.

Тот, кто всегда живет на грани, не должен удивляться, если он ее перейдет. Кто едет на предельной скорости по шоссе, не должен жаловаться, когда с него слетит. Кто, подобно мифическому Икару, летает слишком высоко и слишком близко к солнцу, не должен удивляться, если обожжет крылья, и его падение будет тем глубже, чем выше он летал. А мы слишком долго превышали скорость. Мы потеряли чутье и благоразумие, поскольку нашему стремительному движению вперед и вверх ничто не мешало. Спокойно ездить и летать нам было недостаточно. Теперь, однако, настало время вернуться к более безопасным скоростям и высотам.

В одной песне поется, что правила и законы создают поэты и юристы. Поэты (в широком смысле слова) вкладывают в нормы смысл и душу, юристы придают им письменную форму. Точно так же и мы можем сказать, что хорошим экономистом может быть либо отличный математик, либо выдающийся философ. Похоже, что мы позволили играть слишком большую роль юристам и математикам за счет поэтов и философов. Слишком много мудрости мы обменяли на точность, человечности — на математичность. Наша конструкция весьма детально напоминает башню из слоновой кости, вот только стоит она на песке. В одной притче говорится, что мудрый строитель больше заботится о фундаменте, чем о барочном украшении постройки: когда придут дожди, она не разрушится, как домик из сахара.

Раз уж мы говорим о башнях, то не является ли смешение научных языков, то есть неспособность отдельных научных направлений понять друг друга, также и следствием того, что каждая из этих отдельных дисциплин, оставив общую «долину», взобралась на головокружительную высоту, где, как правило, пусто и одиноко? Ситуация напоминает случившееся когда?то при строительстве Вавилонской башни. Пусть из долины не открывается великолепный панорамный вид, но зато тут живут люди. А не лучше ли, как говорят, быть приблизительно правым, чем точно ошибаться?

Если бы мы перестали все усложнять и стали бы говорить проще и яснее, мы, возможно, смогли бы лучше понимать друг друга. И еще мы бы четче осознали, что только активное взаимодействие изолированных дисциплин обеспечит зданию устойчивость.

Если я написал, от чего нам следовало бы отказаться, то напрашивается вопрос, к чему мы должны были бы вернуться. В свете вышесказанного ответ представляется следующим: нужно спуститься с Вавилонской башни из слоновой кости раньше, чем с языками настанет полная неразбериха (когда все совершенно перестанут понимать друг друга).

Я не упрекаю прогресс, достигнутый к сегодняшнему дню благодаря науке, но мы, экономисты, должны постоянно повторять себе: вот это мы знаем, а вот это нет, а в это мы просто верим. Знаем мы много, но нет никаких сомнений, что на свете существует гораздо больше того, о чем мы еще понятия не имеем и, вероятно, иметь никогда не будем.

Слишком самоуверенно мы отклонились от тех моральных принципов, на которых должна стоять хозяйственная политика. Экономическая политика вышла из?под контроля, следствием чего стал кредитный психоз в виде гигантского долга. Прежде чем мы отправимся искать новые горизонты, используем имеющееся у нас время на экономическое ретро. В конце концов, если бы математик нашел у себя в расчетах ошибку, он бы их не продолжал. Честный ученый должен вернуться в ту точку, где была допущена оплошность, исправить ее и только потом продолжать вычисления. Остается надежда, что мы извлечем уроки из кризиса. Хорошие времена — не самая благоприятная пора для исследований и размышлений и уж тем более для какой?либо смены выбранного пути в духе подлинного, первоначального смысла слова «покаяние». Истина является нам как раз в переломные моменты. Часто во всей своей безобразной наготе (король?то голый!), но зато со всей очевидностью.

Долговой кризис носит не только потребительский или экономический характер — он гораздо глубже и шире. Нашей эпохе не хватает умеренности. Я не предлагаю вернуться к природе и естественному состоянию вещей, не призываю отказаться от материальных благ. Имущество и деньги играют свою роль, являясь одним из многих источников счастья (повторю, не единственным, как нам в последнее время кажется). Я призываю к осознанию самодостаточности и благодарности за все, что у нас уже есть. А имеем мы действительно немало. Мы так богаты и сильны, что для нас не существует внешних ограничений. Мы многое преодолели и долго могли творить все, что нам вздумается. Тот факт, что, имея такую свободу, мы сделали не так уж много хорошего, представляется очень грустным.

Жизнь — не здесь, она — в нас

Иногда мне кажется, что всю историю человечества можно резюмировать следующим образом: нам необходимо постоянно двигаться вперед для того, чтобы мы могли самым сложным способом наслаждаться самыми простыми радостями жизни. Наши родители, точно так же, как и все предыдущие поколения, играли деревянными игрушками и получали от них удовольствия не меньше, чем наши дети от электронных забав. Но сегодняшнюю ребятню алюминиевые сабельки, педальные машинки и тряпичные куклы вряд ли порадуют. Да и нам, взрослым, чтобы испытать элементарное человеческое удовольствие, нужны все более сложные конструкции, книги и теории. Наши абстрактные и технические знания становятся все более продвинутыми, а вот уровень понимания реальной жизни вокруг и смысла собственного бытия, похоже, не меняется.

Мы все живем в историях, и неважно, для детей они или для взрослых. Жизнь действительно состоит не более чем из преданий, и потому нам так нравится их пересказывать. Ученые излагают друг другу свои теории, и, как подчеркивает Рой Вайнтрауб, «любая теория есть автобиография». Мы, как и дети, прекрасно знаем, что все повествования, включая наши собственные, не являются реальным отражением мира вокруг нас, но близки к нему и связаны с ним непонятным нам образом.

Данная книга является попыткой показать, что история экономики намного сложнее, увлекательнее и даже поразительнее, чем нам пытается внушить математический взгляд на нее. То есть в определенном смысле эта книга представляет собой робкую попытку показать душу экономики как науки и как механизма хозяйствования, ее animal spirits. Как и о любой душе, об этой тоже надо заботиться, холить ее и лелеять, развивать. Мы не смеем ее потерять, мы должны ее познать и оценить, прежде чем начнем углубляться в свои собственные суждения об окружающем мире.

Один из величайших парадоксов нашей жизни в том, что мы, кажется, даже и не разобрались (ни интуитивно, ни каким?либо другим очень сложным способом), что же хорошо для нас самих. Со времен первых в истории человечества записанных воспоминаний мы порывались, как Гильгамеш, искать смысл жизни. Как и у него, у нас часто ничего не получалось. Должны ли мы в погоне за счастливой жизнью, эвдемонией, быть эгоистичными и максимизировать собственную выгоду, или, как учат школа стоиков и некоторые другие, нам следует забыть о себе и минимизировать свои жизненные потребности? Может ли вообще счастье быть целью жизни, или оно достается нам только как побочный продукт неких других, более высоких исканий?

Данная книга есть попытка создать антитезу риторике господствующей, якобы позитивистской, механистически?редукционистской экономике, стремящейся освободиться от любых моральных ценностей. Экономика содержит в себе много нормативных элементов, которые мы еще не готовы признать и с которыми не готовы работать.

В этой книге сделана попытка предложить противовес экономическому подходу, в основе которого лежат упрощенные аналитические и математические модели. Кроме того, она стремится показать глубокую взаимосвязь и обнаружить больше точек соприкосновения экономики с философией, теологией, антропологией, историей, культурологией, психологией, социологией и другими дисциплинами. В сущности, за всеми моделями стоит нечто гораздо большее, чем математика и аналитика; математика представляет собой лишь верхушку айсберга экономики; остальных не решаемых с помощью математики проблем гораздо больше, они глубже и загадочней и просто отказываются подчиняться построенным детерминистическим моделям. Ни в коем случае не выступая против математики как таковой, я хотел показать, что она не играет такую уж очевидную роль, какую мы ей приписываем. Экономике не нужно еще больше математики, наоборот, она гораздо сильнее нуждается во всем остальном. Чтобы сделать ее более актуальной, нам нужно больше метаэкономики, которая сможет продвинуть нас вперед гораздо дальше, чем прикладная математика. Часто говорят, что этика и soft skills [1006] являются некими розочками на торте математического анализа. Я постарался показать, что дело обстоит как раз наоборот: это математический анализ есть простая розочка на торте гораздо более широкой и глубокой экономической эволюции. Экономика была жива и здорова задолго до того, как математический подход стал преобладающим. Мы не должны игнорировать истории, рассказанные цифрами (цифры тоже говорят!), и вместе с тем не имеем права забывать о вещах, не постижимых посредством моделирования. Ведь в процессе принятия решений зачастую именно они являются ключевыми. Математическая часть самая простая. Хитрость заключается в теоретической экономике. В расчетах, в бизнес?решениях, в повседневной жизни именно она говорит нам, что конкретно должно быть вычислено и как результаты должны толковаться и применяться. Другими словами, какие числа нам искать (и как), а какие — игнорировать (и как).

Эта книга берет кое?что (к лучшему или худшему) от экзистенциальной системы взглядов на экономику, что может быть весьма полезно после десятилетий редукционистского подхода, присущего мейнстриму. Экзистенциальный анализ оправдан, когда экономика замыкается в себе и начинает игнорировать другие аспекты жизни… и даже саму себя. Такая реакция естественна, причем не только в экономике, а, к примеру, и в философии с ее экзистенциальным криком «Жизнь — не здесь!»

Тот, кто внимательно читал эту книгу, скорее всего, заметил, что в ней нет ответов, — она лишь указывает на те области знаний, где некоторые ответы могли бы быть. Речь идет о деконструкции экономики путем исторической реконструкции. Так что в каком?то смысле я попытался сделать мысленный шаг вперед, к альтернативным экономическим школам, и шаг назад от традиционного восприятия как ее самой, так и экономической антропологии. Экономисты должны были бы переосмыслить ответ на вопрос: «Что есть человеческое существо?» Возможно, и преподавать нашу дисциплину нужно по?другому. Мы, как экономисты, безоговорочно верим в свободу человеческого выбора и в то же время не позволяем студентам выбирать для изучения экономические школы, взгляды которых им ближе. Мы преподаем исключительно мейнстрим. Только после нескольких лет старательных занятий студентам разрешается познакомиться с альтернативными «еретическими» подходами к экономике и ее историей. Даже история экономики часто преподносится как путь «проб и ошибок» (глупой и примитивной) науки прошлого, продолжавшийся до момента, когда мы наконец открыли «истину», о которой так долго, наивно и страстно мечтали. Подход данной книги совершенно противоположный. В ней сделана попытка отнестись с некоторой осторожностью к современному уровню знаний и наоборот, взглянуть более серьезно на идеи наших предков. Мы можем лишь надеяться, что наши дети будут к нам столь же добры. Герои, драконы и мифические чудовища живут не только в прошлом, в героических историях и фильмах или в далеких джунглях, — они живут в нас.