В лучах чужой славы

У Ираклия Андроникова есть рассказ «Воспоминание о Блоке». Ираклию было четыре года, в Петербурге его привели к тетушке, там сидел Блок. Он спросил Ираклия:

– Ты уже гулял или собираешься гулять?

Тот ответил:

– Я уже нагулялся.

Это наложило отпечаток на всю его жизнь – что он был знаком с Александром Блоком. Ведь это не Блок из книжки, а гораздо больше!

– Вот так и у меня, – говорила Люся. – Наровчатов, Паустовский, Катаев, Окуджава, Вероника Тушнова, Коненков и… кто там еще?

Вообще на радиостанции «Юность» считалось высшим пилотажем залучить в редакцию звезду, чье имя у всех на устах. Было даже негласное состязание – кто приведет самого знаменитого артиста или писателя. За это корреспондент мог получить свободное посещение службы или передышку на недельку-другую. Один молодой журналист объявил, что приведет Михаила Зощенко. Народ безмолвствовал: все знали, что писатель Зощенко уже несколько лет как в мире ином. А главный редактор, не дрогнув, ответил:

– Валяй.

Все стали ждать явления Зощенко. Через неделю молодой корреспондент понял, что попал в переплет. Он взял больничный. Согласился поехать на уборку свеклы в подшефный колхоз. Записался на учебу в университет марксизма-ленинизма. Все напрасно.

– Что у нас с Зощенко? – строго спрашивал главный редактор.

Тучи сгущались.

Когда настал час икс, журналист торжественно вошел в кабинет главного редактора и представил Михаила Зощенко. Им оказался скромный юноша, слесарь-слаботочник из ближайшего Подмосковья, отец-одиночка, ударник коммунистического труда.

Люся была виртуозом добывания звезд. Она хватала их прямо с неба. И потом обязательно – записывала ли она своих героев на радио или снимала о них документальные фильмы – приносила домой пластинки или книги с их автографами.

«Людмиле Москвиной – настойчивой и милой» – написал ей Константин Паустовский на только что вышедшем первом томе своего первого собрания сочинений. Она приехала к нему зимой, в Тарусу, как снег на голову, со звукорежиссером и целой машиной аппаратуры. Константин Георгиевич упирался, всячески пытался отвертеться, но Люся его уговорила.

Люся была фанатом Паустовского. Я не разделяла ее восторгов. Мне казался он слишком описательным и чересчур романтичным. Только сейчас, глядя на эту фотографию – чудом прорвавшейся к Паустовскому Люси и терпеливо принимающего незваных гостей, потчующего их котлетами в Тарусе Константина Георгиевича, – открыла второй том того самого собрания сочинений 1961 года – с автографом и прочитала в предисловии к «Золотой розе»: «Книга эта не является ни теоретическим исследованием, ни тем более руководством. Это просто заметки о моем понимании писательства и моем опыте…»

С жадностью проглотила я «Золотую розу». Да где ж я раньше-то была, мать честная?

Особенно если в тебе проклюнулся росток писательства, ты должен прильнуть к этой книге, потому что в ней разными путями Мастер приоткрывает завесу над непостижимой тайной – «как это делается».

«Каждая минута, каждое брошенное невзначай слово и взгляд, каждая глубокая или шутливая мысль, каждое незаметное движение человеческого сердца, так же как и летучий пух тополя или огонь звезды в ночной луже, – все это крупинки золотой пыли.

Мы, литераторы, извлекаем их десятилетиями, эти миллионы песчинок, собираем, превращаем в сплав и потом выковываем из этого сплава свою “золотую розу” – повесть, роман или поэму».

…И радиопередачу, – добавим мы от себя.

Гений фотоальбомов, она собрала увесистый альбом «В лучах чужой славы». Он открывается крестинами – в 1920-х годах это называлось «октябрины». Там с маленькой Люсей сфотографирован брат Ленина – врач Дмитрий Ильич Ульянов, друг деда Степана, Люсин крестный.

Кумир миллионов, прославленный тенор, народный артист СССР Сергей Яковлевич Лемешев, «вечный Ленский». Когда он выходил на сцену, зал взрывался такими сокрушительными аплодисментами, что приходилось останавливать оперу. У его подъезда вечно толпились поклонницы. Говорят, если они видели, как их любимец в Елисеевском гастрономе покупает сыр, весь фан-клуб сметал этот сыр с прилавка. За что почитательниц Лемешева прозвали «сыроежки».

Дальше – знаменитая московская «школа Капцовых» в Малом Гнездниковском переулке, где учились многие прославленные люди: актриса Целиковская и режиссер Андрей Гончаров, доктор искусствоведения Дмитрий Сарабьянов, педагог Леонид Мильграм…

Потом война, непродолжительная эвакуация в Казань. Несколько месяцев Люся проучилась в Казанском университете. Ее спрашивали: «Ты из Москвы?» – «Да». – «Лемешева знаешь?» – «Знаю», – отвечала Люся, и ей все завидовали.

Однажды студенты видят: по улице им навстречу Лемешев. «Лемешев! – ей шепчут. – Лемешев!» Люся: «Да, это Лемешев». Что делать? Люся – на свой страх и риск: «Сергей Яковлевич, здрасьте!» Лемешев очень удивился, но ответил: «…Здрасьте». – «Вы давно из Москвы?» – «Не-ет, недавно». – «Ну, как там в Москве?» – «М-м, ничего…» А сам идет, не останавливаясь. Она говорит: «Ну, хорошо, до свидания!» – «До свидания», – ей ответил Лемешев. САМ СЕРГЕЙ ЛЕМЕШЕВ! Сможем ли мы ощутить сейчас то ее торжество?..

Всю жизнь Люся сначала собирала, а потом хранила открытки с изображением Лемешева. Пересматривая старые фотографии, мы вдруг обнаружили поразительное сходство между Лемешевым и моим папой Львом. Вот как вершатся наши судьбы!..

Мы жили в Большом Гнездниковском переулке, в первой московской высотке, доме Нирнзее, построенном в 1913 году. Свой небывалый многоэтажный проект Эрнст-Рихард Нирнзее назвал «домом дешевых квартир» или «домом холостяков». Там внутри пересекались длинные светлые коридоры, по которым милое дело гонять на самокате, а по сторонам, как в гостинице, располагались «типовые жилые ячейки».

На пятерых у нас была несказанно светлая однокомнатная квартира с огромным окном, глядящим на Тверской бульвар, предназначенная для одинокого служащего. Поэтому ничем не огороженный санузел стоял прямо посреди крошечной кухни. Бабушка жарила гренки, обваливая хлеб в яйце. А ты сидел на унитазе и уплетал жареный хлебушек прямо с пылу с жару.

Со временем бабушка позвала из столярной мастерской одноглазого плотника Котова, и тот, повозившись денек-другой, окружил унитаз деревянными стенками.

Здесь по сей день живут, пошли им бог здоровья, герои моих радиопередач, и я нередко захожу туда, охваченная священным трепетом, вдыхая запахи детства, чтобы записать какой-нибудь душевный разговор под стаканчик-другой кагора. Или просто побродить по лестницам и коридорам, потоптаться под дверью бабушки Марфуши, которая собирала серебряные обертки от чая. Она шила юбки всему этажу и ввязывала туда крючком серебряные чайные обертки – для красоты. Две наши юбки, моя и Люсина, потом еще долго хранились на антресолях.

Говорят, после революции в Доме селились одни партийцы. Да нет, в любые времена – кто здесь только не жил и не бывал! Среди первых большевистских жильцов дома присутствуют даже таинственные члены ордена тамплиеров, в квартире бывшего торгпреда СССР в Англии Н. Богомолова на пятом этаже происходили их тайные совещания и посвящения. Ходят слухи, сам архитектор Нирнзее был теософом и умышленно затеял это строительство, желая отыскать золото тамплиеров, зарытое в Гнездниках.

В год рождения Люси, когда наш «московский тучерез» праздновал свое десятилетие, Булгаков знакомится тут со своей второй женой, а потом и с третьей! Дом Нирнзее он называет «заколдованным домом». Мастер из одноименного романа Булгакова идет за еще незнакомой Маргаритой, судя по описаниям – явно по Гнездниковскому переулку. В том же доме, напротив квартиры поэта и художника Давида Бурлюка, гостил Маяковский. Сам Председатель Земного Шара Велемир Хлебников, поэт и ясновидец, размышлял тут о судьбах человечества, о том, как покончить со всеми войнами, с войной вообще, и объединить континенты. Выстраивая грандиозную концепцию «Всемира», Хлебников мечтал и о роли, которую в этом сыграют такие изобретения, как радио. Вид на Москву с нашей крыши легко узнаваем у Ильи Ильфа, Евгения Петрова, Валентина Катаева…

Мой дом был испокон века населен интеллектуалами всех мастей, инженерами, философами, врачами, журналистами, актерами, учеными, футуристами, аэронавтами, даже одним замдиректора Музея фарфора!

Фото Олега Горяйнова

Дом Нирнзее, Большой Гнездниковский переулок

Мой тучерез, дом-каланча, дом-крыша, вместивший в себя такое обилие событий, что его история кажется неправдоподобной. Легче сказать, чья нога не коснулась метлахской плитки на полу подъездов этого дома, чем назвать имена людей, чьи голоса и шаги звучат и поныне в его гулких коридорах.

Первый московский небоскреб вошел в историю не просто Москвы, но – мира, ибо все дороги ведут не столько в Рим, сколько в наш дом. Дом-корабль, Дом-призрак, Дом-океан вобрал в свою космическую память судьбы его обитателей, их взлеты и низвержения, любовь и разлуки, надежды, которым не суждено было сбыться, пики счастья и вершины трагедии тех, чья слава не померкла с годами, и тех, что исчезли как солнечные тени на стенах их квартир, когда пришел вечер.

На крыше этого дома я провела свое детство[7].

Брату Юрику был год, когда в доме поселился Юрий Олеша, в конце сороковых годов он писал тут книгу «Ни дня без строчки». На моей памяти по соседству с нами в квартире 422 жил популярный артист театра и кино Владимир Володин, знакомый зрителю по фильмам «Кубанские казаки», «Волга-Волга» и, конечно, «Цирк». Это он катался на трехколесном велосипеде по манежу, неустанно напевая: «Весь век мы поем, мы поем, мы поем…» И под колыбельную «Спя-ят медведи и слоны…» укачивал негритенка Джеймса Паттерсона, который не раз приходил играть с Юриком, а когда вырос, то стал поэтом.

В подвале находился театр «Ромэн», где некоторое время «выправляла партийную линию» моя бабушка Фаина, первая жена Степана. Ее деятельность закручивалась вокруг того, чтобы худо-бедно пополнять ряды коммунистической партии представителями малочисленных народов – в данном случае цыган. Не важно, чем ты занимался до встречи с Фаиной, – гадал на кофейной гуще или крал коней, отныне ты артист советского цыганского театра, член партии и не имеешь никакого морального права смываться с заезжим табором на месяц или навсегда, если у тебя вечером спектакль!

Фаина не мыслила жизни без нашего дома. И все-таки мечтала о расширении жилплощади. Но крупногабаритных квартир в доме Нирнзее не было и нет.

Видимо, в связи с этим к нам как-то заглянула прима «Ромэн» знойная красавица Ляля Черная. Они с мужем, актером МХАТа Михаилом Яншиным, собрались перебраться поближе к своим театрам.

– У-у, – низким грудным голосом разочарованно произнесла цыганка Ляля, оглядев нашу крохотную кухню и туалет, похожий на бочку Диогена. – У вас тут Яншин не поместится в уборной!

В нашем доме – он один такой в Москве – крыша заменяла жильцам двор. Там был клуб, клумбы, качели, волейбольная площадка. Мы разъезжали по крыше на самокатах, роликах и велосипедах. А вечерами в клубный телескоп разглядывали звезды и планеты.

На десятом этаже было издательство «Советский писатель». Отправляясь гулять на крышу, мы сталкивалась нос к носу в лифтах, на лестнице и в коридоре со знаменитейшими писателями, ходячими легендами, которых потом будем изучать в университете, но кто да кто движется тебе навстречу и отвечает на твое «Здрасьте!», для нас пока оставалось тайной.

Огромные издательские окна смотрели на крышу. Однажды летом мы играли в 12 палочек. Игра вроде пряток, но выручаться надо, стукнув ногой по доске. С доски падает 12 палочек. Пока ты их подбираешь, все снова прячутся. В тот день мне страшно не везло, я эти палочки собирала раз восемь. Вдруг из окна издательства шагнул на крышу человек. Он был в очках, костюм с жилетом. Платок в кармане на груди. Как дирижер. И он сказал:

– Чур, на новенького!

– Вот вы и водите, – говорю, – раз «на новенького».

– Я и буду. – Он собрал палочки, сложил на край доски.

Но из окна послышалось:

– Кассиль! Где вы?

– Зовут, – сказал он. И ушел. Обратно в окно.

Это был швамбранский адмирал Лев Кассиль, автор «Необычайных приключений двух рыцарей, в поисках справедливости открывших на материке Большого Зуба великое государство Швамбранское».

Тем летом я перешла в пятый класс и с жадностью проглотила «Кондуит и Швамбранию». Все там было любимое, вплоть до Длинношеего, Тараканьего Уса, Историка Э-мюэ, даже Цап-Царапыча!

«У нас в Швамбрании здорово, – шпарила я наизусть. – Мостовые всюду, и мускулы у всех во какие! Ребята от родителей свободны. Потом сахару сколько хочешь. Похороны редко, а кино каждый день. Погода – солнце всегда и холодок. Все бедные – богатые. Все довольны. И вшей нет».

Я старалась представить, что творилось во времена детства Лели и Оси в Покровске. Жизнь на материке Большого Зуба бурлила чудовищными потрясениями: войнами, путешествиями, приключениями и чемпионатами. Чего стоит фраза «О закате в тот день адмирал ничего не пишет, очевидно, в Швамбрании по случаю переворота был сплошной непрерывный восход».

Я пыталась вообразить Брешку – Брехаловку – Базарную площадь, городской театр, гимназию, Народный сад. Как Леля с Оськой, наказанные родителями, томятся в темном углу, сочиняя гимн Швамбрании, тщательно продумывая герб – шахматная Королева, Корабль, Автомобиль и Зуб; ни на миг не теряют из виду остров, блуждающий в поисках единой всеобщей Истины…

– Ну а зачем вам это нужно? – спрашивали их.

– Мечтаем, – они отвечали, – чтоб красиво было.

Главу «Бог и Оська» мы с Люсей перечитывали по многу раз вслух.

«Мой мяч упрыгнул, где “цветы не рвать”, – сказал Оська в спину даме. Дама обернулась, и Оська с ужасом увидел, что у нее густая борода.

– Тетя! А зачем на вас борода?

– Да разве я тетя? Я ж священник.

– Освященник? А юбка зачем?

– Сие не юбка, а ряса зовется».

А этот чудесный эпизод, когда священник пытается катехизировать Оську и спрашивает, простерев длань:

«– Ну, кто это сделал?

Оська, заметив помятые цветы на газоне:

– Честное слово, не я!

– Бог все это создал!..

И он ушел, пыля рясой.

– Такой смешной весь, – рассказывал потом Оська. – Сам в юбке, а борода».

Наше затейливое семейное предание гласит, что одно из первых изданий «Кондуита…» подарил Люсе сам Лев Кассиль. В начале 30-х на крыше устраивали грандиозные футбольные чемпионаты окрестных дворов и переулков. Их непременным участником бывал такой же, как моя Люся, футбольный фанат Костя Есенин, сын Сергея Есенина и актрисы Зинаиды Райх.

На матчах Люся бегала «заворотным хавом» или «загольным кипером», так называли подающего мяч футболистам. Если мяч вылетал за ограду и падал вниз, лифтерши лифт не гоняли, и Люся съезжала по перилам или спускалась по железной пожарной лестнице, которую я уже не застала. Особым шиком среди ребят считалось перелезть через ограду и гулять по карнизу над бездной. «А кто боялся, того все считали слабаком, и мы до сих пор помним их имена», – сказала служившая на войне в десантных войсках на войне и чудом уцелевшая подруга Люси Галя Полидорова.

На фотографии девочек с крыши дома Нирнзее Люся крайняя справа. Еще долго до войны, но уже на эти детские лица упала тень тревожного будущего. Не хватит целой книги, чтобы мы смогли рассказать их жизнь. Но хочется остановить то самое мгновение, когда зимним светлым белым днем какой-то фотограф позвал их, гуляющих на крыше, и запечатлел на фотоаппарат.

Однажды во время футбольного матча вратарь получил травму. Ворота заслонил «загольный кипер» и не пропустил ни одного мяча. Почетным членом жюри был Лев Кассиль. Он вручил кубок победителям и спросил: «А что, ваш вратарь девочка?» – «Да, бывший заворотный хав, голкипер Люся». Тогда-то и получила мама в подарок от Кассиля «Кондуит и Швамбранию»!

Кстати, «голкипером» Люсю назвали потому, что вратарем защитника ворот стали называть позже. Сразу после того, как Лев Кассиль написал нашумевший роман «Вратарь республики». Это история о подвигах волгаря-арбузника, легендарного футболиста Антона Кандидова, непобедимого, непробиваемого чудо-вратаря. Будто роман был ответом на письмо школьника Льву Кассилю: «Дорогой Лев Кассиль, пожалуйста, напишите такую книгу, на каждой странице которой что-нибудь бы случалось!»

Другой парень – Коля Коврижкин – переписал от руки целый роман и послал Кассилю как знак своей сумасшедшей любви, преданности и поклонения.

Свист голубятников, дрынчание воздушных змеев, гомон пристаней, великолепный бас-профундо большого парохода, скрежет мотора глиссеров, уханье паровозных труб, восторженный рев зрителей на трибунах стадиона… Лев Кассиль знал это все, и не понаслышке. Как болельщик и спортивный журналист он объездил весь мир.

«Мо-лод-цы!» – кричат болельщики на стадионах спортсменам и даже не подозревают, что этот зажигательный клич изобрел Лев Кассиль. Дело происходило на зимних Олимпийских играх в Италии. Разыгрывались титулы мировых и олимпийских чемпионов по хоккею с шайбой. Советская команда встречалась с американской. Шла сухая ничья. И вдруг наш Хлыстов распечатывает ворота противника. До этого советские болельщики кричали своим: «Давай!» А тут Лев Кассиль говорит:

– Что бы нам крикнуть такое позвучнее хором? Хо-ро-шо!.. Нет, слабо. Впе-ред!.. Не звучит. Мо-лод-цы! А? Мо-лод-цы! Попробуем?

И вот из ложи прессы маленький, но дружный хор во главе с Кассилем начал скандировать: «Мо-лод-цы!»

Не берусь утверждать наверняка, но секретарь детско-юношеской секции Союза писателей, хорошо знавшая Кассиля, рассказывала, что Лев Абрамыч умер от огорчения, когда Марадона забил нашим гол. Не знаю, правда это или миф. Лев Кассиль, он же Лев Швамбранович, он же Арделяр Кейс-Каршандарский, – человек мифологический.

Даже один астроном, открыв малую планету, не удержался и назвал ее Швамбранией. Что же говорить о коренных жителях Покровска (ныне Энгельса), небольшого городка на другой стороне Волги от Саратова, силой воображения Кассиля превращенного в Швамбранию? О, там есть особые знатоки достопримечательностей материка Большого Зуба, готовые провести желающих по самым укромным его закоулкам.

Видимо, и для меня свидание с Кассилем, как для четырехлетнего Андроникова в Петербурге с Блоком, не прошло бесследно. Теперь мне, наверное, столько же лет, сколько было Льву Абрамовичу, шагнувшему из окна издательства «Советский писатель» на мою крышу. Я тоже знаменитый детский писатель. Меня торжественно приглашают в Энгельс на открытие памятника Кассилю. Я почетный гость. Меня встречают на вокзале с машиной, везут в музей, где готовится мое выступление.

В стеклянной витрине выставлены мои книги, рисунки детей по мотивам моих сказок и рассказов. А посередине – парадный портрет …какой-то блондинки спортивного вида в топике, лет двадцати пяти, довольно симпатичной – веселая, голубоглазая, улыбающаяся. Не я. Но есть что-то общее. И подпись: «Марина Москвина».

Конечно, вида не показываю, пускай.

Два часа выступала на фоне портрета, ни взрослые, ни дети ничего не заподозрили. Я подумала: надо мне эту фотографию у них попросить и поместить в своей новой книге на четвертую сторонку переплета.

Про музей Кассиля рассказывала на «Эхе Москвы». О моем восхищении людьми, которые не позволили снести покосившийся, вросший в землю двухэтажный кирпичный дом отца Лели и Оси, известного в городе врача-гинеколога. Сохранили его кабинет, стол, старинные книги на столе, инструменты в медицинском шкафчике. Долго думали – поставить в кабинете гинекологическое кресло или не надо? Для достоверности надо бы. А с другой стороны, в музей приходят толпы детей. Что они подумают?

Так до сих пор и не решили, ставить кресло или не ставить. Просто ширму раздвинули, а за ширмой тайна.

Много было звонков от благодарных радиослушателей.

Все и повсюду любят Кассиля, открывателя трех государств, которых не существует на карте мира: Швамбрании, Синегории и Джунгахоры. Вспоминают о нем его же добрыми словами:

Он открывал детям страны,

Которых на свете нет,

Уча любить ту землю,

Что была ему дороже всего на свете.

Один отчаянный поэт-лианозовец, Генрих Сапгир, однажды явился к нему в день рождения на дачу, где коллеги как раз собрались чествовать всеобщего любимца, председателя секции детско-юношеской литературы (и члена секретариата СП), и бросил, как перчатку, в приступе безумной дерзости:

– Лев Абрамович, вы говно!

Конечно, Кассиль этого не заслужил. Да, он был крупным функционером в Союзе писателей, блистательным, успешным, а Генрих – нонконформист, как сказали бы сейчас, его печатали со скрипом. После той выходки вообще стали считать диссидентом и с некоторой опаской поглядывали на его детские стихи.

А стихи у Сапгира – чудесные. «Погода была ужасная, принцесса была прекрасная», – пели наши друзья-музыканты из «Последнего шанса». Но книг его долго не было.

Тогда у Генриха, наверное, и родилась идея – сонет на рубашке. Если не печатают издательства, то взять и самому размножить несколько копий на пишущей машинке, как делал его друг Игорь Холин, или фломастером крупными буквами начертать сонет на белой рубашке – выходишь в такой рубашке на улицу, и прохожие читают твои стихи. А ты идешь с гордо поднятой головой в толпе, поэт без единой книжки, но зато со стихами на рубашке.

Конечно, в таком виде не попадешь в Союз писателей. Вот и высказал Генрих прямолинейно, но искренне, что было на душе. Может, они с Игорем Холиным тоже согласились бы поехать бесплатно в Англию или Испанию поболеть за наших спортсменов, но кто их, маргиналов, пустит? Только в Московскую область, по линии общества пропаганды, выступать в школах или интернатах.

Как-то Сапгир и Холин отправились на заработки – читать стихи в школу города Гжель. Им пообещали заплатить по двадцать рублей за выступление. В этот момент оба были на нулях, и предложение показалось им заманчивым. Рано утром они встретились на вокзале, долго ехали, выступили в школе, дети были в восторге. После концерта завуч пригласила поэтов к себе в кабинет и сказала:

– Огромное вам спасибо за ваши прекрасные стихи. Для ребят это настоящий праздник. Только с деньгами у нас сейчас перебои, поэтому примите от нас в подарок…

И протянула им две авоськи расписной посуды и статуэток.

Вот тут Генрих снова проявил свою неукротимую натуру анархиста – на станции перед электричкой раскокошил об асфальт весь «гонорар» на мелкие голубые кусочки. То же самое сделал и Холин.

«Не знаете Холина, и не советую знать», – грозно писал патриарх литературного андеграунда Игорь Холин. Я знала его, мы в столовой в Переделкине сидели с ним за одним столом. Я не смела есть, когда он приходил – налысо остриженный, неопределимого возраста. Недавно прочитала, что он родился в двадцатом году! И что он ветеран Отечественной войны. Под два метра ростом, худой, словно «житель города Кале» Родена, в коротких фетровых валенках и заячьей душегрейке (родня пугачевскому тулупчику). Глядела на него, разинув рот, и застенчиво предлагала причитавшиеся мне котлеты. Холин их принимал.

Это был один из лучших людей на свете. Его доброта, юмор, бесстрашие и абсолютная подлинность вдохновляли человека, с которым он считал возможным вступить в разговор.

Собеседников он делил на три категории:

Творческие люди.

Те, с которыми есть о чем поговорить.

Те, с которыми говорить не о чем.

Из третьей категории, где я по всем приметам должна была очутиться, он переместил меня во вторую исключительно из-за моих родственных связей.

Холин так прямо и заявил, возвращая лучшую мою книгу, отмеченную высокими международными наградами:

– Ох, Марина, какой у вас бытовой язык. Прямо невозможно читать. Ваше назначение знаете какое? Художника Лёню Тишкова беречь.

И с негодованием отверг мою просьбу записать его на радио.

Генриха тоже помню в Переделкине – то ли осень, то ли зима такая теплая, он в светлой куртке распахнутой идет по дорожке на обед из нового корпуса. Вдруг остановился, к дереву прислонился.

И я подумала: «Ой. Сердце у него, наверное, болит, одышка». Он постоял и дальше пошел.

Люди небо придумали

Люди солнце придумали

Люди любовь придумали

Люди себя придумали

Иду навстречу небу

Иду навстречу Солнцу

Иду навстречу страху

Иду навстречу смерти…[8]

…В тот день мне страшно не везло. Я эти палочки собирала раз восемь. На девятый снова все собрала, сложила на край доски и пошла искать своих друзей, спрятавшихся на крыше дома. Тут кто-то выбежал и стукнул ногой по доске.

Палочки летят-летят.

И почему-то не падают на землю.

* * *

Забегая вперед, скажу: коль скоро после финальных аккордов передачи вместо похвал на тебя обрушилась хула, не унывай. Я знаю пару хороших способов отреагировать на критику.

1. Принять ее с благодарностью. Благо тебе не просто заявили, что ты козел, а разложили по полочкам, конкретно – где и в чем ты лопухнулся. Если порицатель достоин доверия, а критика его конструктивна – только «спасибо» и никаких обид.

2. Огульное охаивание плода твоих раздумий означает, что человек не захотел войти в тот мир, который ты нарисовал, поскольку он ему не близок. Это надо почувствовать. И, как говорится, завить горе веревочкой. Милое дело – вспомнить анекдот, рассказанный в курилке артистом Георгием Бурковым, когда он в моем мультике озвучивал Дикобраза.

Один актер спрашивает у другого:

– Ну как я вчера играл?

– Плохо, – отвечает тот.

– Нет, я серьезно?..

Как бы мы ни старались, невозможно угодить всем. У всех на всё очень разные взгляды и соображения.

Судьба этой рубашки с начертанным на ней сонетом для выставки книг художников и поэтов в Ленинской библиотеке не похожа ни на одну другую. Сначала ее, белую и новую, купил Лев Москвин в Праге в конце 60-х годов, когда участвовал во Всемирном конгрессе профсоюзов. Из гардероба тестя она перекочевала к зятю, художнику Леониду Тишкову, и тот отвез ее в Германию в 1989 году, на выставку визуальной поэзии в Касселе. Во время чтения стихов поэт Вальшер нарисовал на ней несколько знаков, демонстрируя принцип футуристических перформансов. Тишков ее постирал, отнес поэту Генриху Сапгиру, и Генрих написал на ней свой знаменитый «Сонет на рубашке».

Сапгира уже нет с нами, а эта рубашка хранит его почерк, очертание его души.

Универсальны лишь семь жизненных принципов Леонардо да Винчи:

Curiosit? – ненасытно-любознательный подход к жизни и неистребимая жажда учения.

Dimostrazione – глубоко укоренившаяся привычка проверять свои знания реальным опытом, настойчивость и готовность учиться на собственных ошибках.

Sensazione – постоянное совершенствование органов чувств, особенно зрения и слуха, чтобы достичь большей свежести и непосредственности нашего чувственного опыта.

Sfumato – готовность безропотно принять всяческую неопределенность, парадоксальность и двойственность.

Arte/Scienza – стремление уравновесить науку и искусство, логику и воображение. Целостное мышление, основанное на гармоничном взаимодействии обоих полушарий.

Corporalita – развитие физической выносливости, умения владеть своим телом, способности одинаково свободно действовать обеими руками и следить за правильной красивой осанкой.

Connessione – глубокое осознание взаимосвязи всех вещей и явлений[9].

Примерно так же ответил журналист Максим Кусургашев на вопрос, какие черты характера в журналисте он ценит превыше всего, Макс ответил: любопытство и порядочность.

Я бы добавила: умение прислушиваться к своему внутреннему голосу. Ибо в каждого из нас встроен компас, который при любой погоде показывает стороны света, а не куда ветер дует.