Обычный рабочий момент

– Ох, как Маринка неудачно опустилась с небес на землю, – сочувствовали мне в редакции.

– Не надо ей было соваться в земные дела, – качали головами радийные старейшины. – Шпарила бы себе дальше про инопланетян, к ней уже привыкли, смирились, махнули рукой.

А ведь сами говорили мне:

– Если бы все были такими, как ты, никого на Земле не осталось бы, все находились бы в космосе.

До сих пор даже мои родные и близкие считают, что я интересуюсь исключительно чудесами, далекими планетами, летающими тарелками…

Мол, я устремляю свой взгляд к звездам, сгорая от нетерпения, жду контакта с инопланетным разумом, а сама напоминаю древнегреческого философа Фалеса, который однажды в полночь вышел на улицу понаблюдать звездное небо и свалился в яму. Он стал молить о помощи. Мимо шла старуха. Она посмотрела на него сверху вниз и сказала:

– Эх, Фалес, Фалес! Ты не видишь того, что под ногами, а надеешься познать то, что в небесах.

Да ничего подобного. «О жизни, о жизни, и только о ней!..» – есть такой стих у Юнны Мориц. Я буквально клокотала идеями радиопередач, у меня накопилось столько потрясающих магнитофонных записей! Где бы я ни бродила, куда бы ни заглядывала, я прямо с порога включала диктофон и приближалась к человеку с таким изумлением и восторгом, что он мгновенно открывал мне свою душу.

С юных лет микрофон служил мне проводником для осознания духовной связи с универсумом. Любое случайное событие я воспринимала как проявление Вселенной, способное приподнять завесу над тайной бытия. Каждого человека приветствовала я, словно уже пробудившегося или идущего по этому пути семимильными шагами. И неосознанно исповедовала древний даосский принцип «Ветра и Потока»: куда ветер дунет, туда меня и несет.

Однажды я встретилась на улице с бывшей одноклассницей Валькой Филатовой. В школе обе мечтали стать артистками. Но я поступила на журфак.

– А я играю в театре, – сказала она гордо. – В «Щуке» провалилась. Зато с прослушки меня взяли в музыкальный театр «Скоморох». Там и балет, и пантомима, и драма, короче, театр будущего! Режиссер-экспериментатор Юденич, слышала? Иду к нему на репетицию.

Я только хотела ее проводить, а Филатова: заходи, посидишь, посмотришь.

Она переоделась в треники и футболку, натянула чешки, мы вошли в зал, и Валька, представила меня Геннадию Юденичу:

– Моя подруга, – Валька говорит, – корреспондент Всесоюзного радио, – и добавляет своевольно: – Решила делать о нас передачу.

Это была импровизация, блеф, ей захотелось режиссеру пыль в глаза пустить, но я поддержала ее, тем более на плече у меня висел тяжеленный портативный катушечный магнитофон «Репортер», который мать моя Люся выпросила у своих друзей на радиостанции «Юность».

– Рад, – ответил Юденич, интересный такой мужик в бежевом вельветовом пиджаке, абсолютно лысый. Мы обменялись крепким мужским рукопожатием.

Шла репетиция «Оптимистической трагедии». На сцену высыпала гурьба актеров. Девушки, как я поняла, в том числе и моя Филатова, провожали матросов в плавание. Они привставали на цыпочки, прикладывали к бровям руку козырьком, будто бы загораживаясь от солнца, устремляли взоры вдаль, и в глазах у них плескалось синее-синее море.

– Ты-ы, моряк, красивый сам собою, – запели они звонкими голосами, – тебе-е от роду двадцать лет. Па-алюби меня, моряк, душою! Что ты скажешь мне-е в ответ?

В ответ грянул бравый мужской хор:

По морям!

По волнам!

Нынче здесь!

Завтра там!

Па-а морям!.. Морям! Морям! Морям!

Ны-ынче зде-есь, а з-завтра там!..

– Сто-оп!!! – зарычал из зала Юденич. – Ах, вы, такие-сякие, затянули волынку! Резко обрываем после каждой строки, – и запел: – «Ты-ы, моряк, красивый сам собою!» Оборвали! «Тебе-е от роду двадцать лет!» Обрыв!

– Ты-ы, моряк, красивый сам собою! – заголосили девушки. – Тебе-е от роду двадцать ле-ет…

– Так вас растак! – снова закричал Юденич. – Что?! Со слухом проблемы? Да-а! Таким артисткам самое место в музыкальном театре. «Ты-ы, моряк красивый сам собою!» Молчок!

– Ты-ы, моряк красивый сам собою… – певицы попытались вовремя смолкнуть, но окончательно вышло – кто в лес, кто по дрова.

Юденич метался по залу, бурно жестикулировал, делал страшные глаза. Не режиссер, а огнедышащий Эребус. Мне он страшно понравился.

– Ты-ы, моряк, уходишь в сине море, – пела я, маршируя домой глубоко за полночь (автобусы уже не ходили). – Меня-я оставишь ты одну. А-а я бу-уду плакать и рыдать! (Молчок!) Тебя, моряк мой, вспоминать.

Дома в ночь-полночь наизусть и в лицах исполнила я все, что видела на репетиции, как попугай. И, никому не давая уснуть, заводила Люсе на всю железку портативный «Репортер». Сама она к тому времени перешла на телевидение: «То была моя радиомолодость, – объясняла Люся, – а теперь наступила телезрелость».

Юденич будто загипнотизировал меня, приворожил, лишил и без того не слишком блистательных мыслительных способностей. Клянусь, я торчала на всех репетициях, опьяненная темпераментом режиссера, накалом страсти и ярости, которые он обрушивал на головы зазевавшихся актеров, подстегивая, встряхивая, будоража. Время от времени Геннадий Иванович замирал, бледнел и хватался за сердце.

Если бы Юденич не был так вызывающе лыс, чисто выбрит и, в сущности, так молод – ну, сколько ему было в начале 70-х? Тридцать пять? – он напоминал бы свирепого Карабаса Барабаса. Но театр волновался: как бы их главного режиссера кондратий не хватил, такое он устраивал публичное самосожжение.

Артисты, взмокшие, сбегали со сцены глотнуть водички и вспархивали обратно. А ведь многие днем работали или учились. Валька Филатова параллельно овладевала профессией бухгалтера, что удивительно – в школе у нас с ней очень плохо шли дела по математике.

Когда мы познакомились, Юденич ставил не только «Оптимистическую трагедию» Всеволода Вишневского, но и «Город на заре» Алексея Арбузова. Зрелище он сулил по тем временам небывалое. Бродвейский мюзикл считался идеологически чуждым советскому театру, а «Оптимистической трагедии» вообще противопоказанным. Не имея ни статуса, ни помещения, «Скоморох» в поисках жанра двигался по лезвию ножа. Ведь от того, как их воспримут в Министерстве культуры, зависела жизнь театра.

Понятно, что нервы у Геннадия Ивановича были натянуты, как струна.

Он замыслил покорить Москву экзальтированной массовкой. Потому актеров муштровал в хвост и в гриву, буквально доводя до исступления.

Комиссара в «Оптимистической» играла статная жена Юденича. А главные мужские роли исполнял невзрачный на вид актер, ничем не примечательный очкарик в немодных очках – с толстыми линзами в прямоугольной черной оправе.

…Мать моя Люся сказала мне однажды, мы с ней гуляли в греческом зале Эрмитажа:

– Смотри, все такие красивые, стройные – с греческими и римскими носами. Только Сократ – курносый, смешной, бородатый…

Но как он играл! С каким азартом и пылом! Какое пламя полыхало в его монологах из «Города на заре». С каким треском он разрывал на груди тельняшку в «Оптимистической трагедии». Какими испепеляющими эмоциями были наполнены сцены, где он из ничего сотворял миры, то ввергая тебя в пучины отчаяния, то вознося на вершины блаженства.

Неудивительно, что я влюбилась в него без оглядки. Кажется, я еще не сказала, как звали моего кумира. Имя его экстравагантное, волнующее, неслыханное в нашей среднерусской полосе: БУМА САНДЛЕР.

Каждый выход Бумы, каждый вдох, каждый взгляд я маниакально записывала на магнитофон. А дома чахла над горой пленок, как царь Кащей.

Свою молодую жизнь и нерастраченную любовь, а также могучий артистический дар он возложил на алтарь Мельпомены и все это без остатка отдал театру «Скоморох». Мне же доставались только всполохи и отголоски грозовой бури, которую являл собой этот выдающийся актер.

Не помню, то ли Юденич, то ли Бума, не исключено – и тот и другой обитали в коммуналках около «Маяковской» или «Тургеневской». Вот эти районы Москвы приходят на ум, когда я вспоминаю, как после репетиции мы мчали поздним вечером в такси, а может, и плелись пешком к кому-то в гости пить чай. Помню на столе бутылку красного вина, а вот еды совсем не припоминаю. После изнурительной репетиции они с жаром производили разбор полетов, а я записывала, записывала, записывала.

Своей передачей на радиостанции «Юность» я собралась перевернуть мир. Человечество оцепенеет от ужаса, что до сих пор ни сном ни духом не ведало о существовании театра «Скоморох». Я выпущу в эфир объятую пламенем команду Юденича, как чертей из табакерки. В мыслях я уже приравнивала это экстраординарное событие чуть ли не к открытию Америки. Мне мерещились праздники и фейерверки по случаю столь многообещающего прорыва. После моей программы их на ура примет театральная общественность, а чиновники из Министерства культуры поймут, что МХАТ и Малый отдыхают рядом со «Скоморохом» Юденича – потомком революционного театра Мейерхольда и Таирова. Причем эксперименты Геннадия Ивановича в советской классике будут покруче хождения по проволоке и разных сальто-мортале в спектаклях Всеволода Эмильевича по пьесам Островского. А впрочем, таких театров еще не бывало в подлунном мире.

Естественно, моя передача сразу войдет в золотой фонд радио. А меня примут в штат радиостанции «Юность», где буквально со дня основания работала моя мать Люся и наши дорогие и родные дядя Олег и Эра Куденко, Боречка Абакумов, Александра Денисовна Беда, Галя Соломонова, Ксана Васильева, дядя Аркаша Ревенко. Там начали свой звездный журналистский путь дядя Юра Визбор, Ада Якушева, дядя Максим, отец моего друга детства Лешки Кусургашева, Верочка Соколовская, Галка Ершова!.. Только мечтать можно оказаться на радио в такой компании.

Я выпила, закайфовала, до чего хорошо сидеть за столом, своим человеком, среди таких больших артистов. Перед нашим уходом в предрассветные сумерки Бума взял гитару и запел – на стихи Пастернака. Вот это была моя бесценная добыча:

Мело, мело по всей Земле, во все пределы.

Свеча горела на столе, свеча горела.

На побелевший потолок ложились тени,

Сплетенья губ, сплетенья рук, судьбы сплетенья…

Дома мне устроили скандал, но на все мамины расспросы я с затуманенным взором твердила одно только слово: Бума.

Летели недели, пролетали месяцы.

Наконец Люся не выдержала и сказала:

– Боюсь, ты увязла в материале. К тому же вся твоя магнитофонная запись – ты только не огорчайся – некачественная. Они у тебя то шепчут, то орут. Уровень звука зашкаливает. Теперь, когда ты с головой погрузилась в материал, надо вызвать тонваген[5] и профессионально записать интервью с Юденичем, Бумой, сцены из спектакля. Потом расшифровать, смонтировать и запустить в эфир.

Я позвонила моему редактору Инне, та уж и не чаяла, что я дозрею до решительных действий, и мы договорились: в «Скоморох» к назначенному часу вечером придет машина с оператором.

Я кинулась предупредить Геннадия Ивановича. И для меня, и для него это долгожданная оказия, мы ее давно вынашивали, но плод ведь должен созреть, подрумяниться, налиться, нельзя же с бухты-барахты звонить во все колокола.

И вдруг он заявляет:

– А мы не будем записываться.

– Как? – опешила я.

– Видишь, какая штука, – сказал Юденич, – еще вчера мы бы с тобой записались. А сегодня к нам из радиостанции «Юность» приедет корреспондент, известный журналист, с опытом, его зовут Веня, и у него уже есть сценарий.

– Из радиостанции «Юность»? – я просто ушам не верила.

– Да, – он развел руками. – Такие, брат, странные дела…

– А как же машина?.. – и я посмотрела на Буму. Тот молча стоял у окна, и взгляд его казался расфокусированным.

– Машину придется отменить, – сказал Юденич, а Бума внимательно смотрел в окно на дождь и на случайных прохожих.

И тут я заплакала.

Меня стали утешать, мол, у тебя вся жизнь впереди, лиха беда начало, у-у, сколько еще будет передач, и о «Скоморохе» сделаешь, когда мы станем заслуженные и знаменитые: никому интервью не дадим, только тебе. Но сейчас у нас положение – хуже губернаторского, пан или пропал, понимаешь? Первая программа радио, субботний вечер, сорок пять минут! От этой передачи слишком многое зависит. Надо, чтобы штурвал был в надежных мозолистых руках.

Тогда я повернулась и побежала. Я выскочила на улицу, дворами, под дождем, по-видимому, на улицу Кирова, нынешнюю Мясницкую. Да, все-таки «Тургеневская», поскольку автомат, из которого я звонила Люсе, стоял напротив магазина «Чай», раскрашенного под китайскую пагоду.

Я все ей рассказала, обливаясь слезами. Люся долго ахала (тогда ведь на одну двушку сколько хочешь разговаривай), а потом задумалась:

– Кто ж такой Веня? Дай-ка я позвоню в редакцию, спрошу. А ты поезжай домой, отдохнешь, пообедаешь, завьешь горе веревочкой, и мы еще увидим небо в алмазах.

Когда я вернулась, она уже знала, что произошло.

Во-первых, Веня – такой же, как я, внештатник. Во-вторых, я-то застолбила тему «Скоморох», а он столбил «Театр Юденича». Инна спрашивала у всех:

– К Юденичу кто-нибудь отправлял корреспондента?

Ей отвечали:

– А к Врангелю?

– А к Деникину?

Это ж такая радиостанция – ради красного словца не пожалеют ни мать ни отца. Так что у нашего общего с Веней редактора никаких не возникло ассоциаций, для нее эта фамилия тоже была связана исключительно с белогвардейским движением времен Гражданской войны. Поэтому она сказала Вене:

– Валяй!

А машину-то не остановить, машина уехала на задание и как раз к вечеру, не заезжая в редакцию, прибудет в театр.

Люся предложила отправиться со мной и там как-нибудь сориентироваться. Мысль о том, что я заявлюсь и буду ассистировать Вене, окончательно привела меня в похоронное настроение. Тем более с мамой! Какой позор!

– Ладно, – решительно сказала Люся. – Поеду сама, хотя бы встречу оператора.

Люся надела дымчатый велюровый пиджак, привезенный Львом из Парижа, изящным жестом повязала на шею косынку с изображением Эйфелевой башни, подкрасила губы, духи у нее любимые тогда были, как у Мэрилин Монро, – «Шанель № 5», и, уходя, взметнув по-кубински кулак, воскликнула:

– Победа или смерть!

– Давай, – сказала я, вся зареванная. – Кстати, возьми с собой этот ролик, отдай кому захочешь, мне он больше не нужен, – и протянула ей коробочку с пленкой, где Бума пел про свечу.

Дальше, она мне потом рассказывала, события развивались так. Люся приехала на место происшествия и отыскала Юденича – он как раз объяснял прибывшему звукооператору Василию Андреевичу, что запись отменяется.

– А где журналист? – упорствовал оператор. – Нам надо наряд подписать.

– Я подпишу наряд, – сказала Люся, показывая корочку Гостелерадио СССР. – В чем дело, Гена? – спросила она. – Мы к вам послали корреспондентку, она чуть не полгода вникала во все ваши проблемы, заказана машина, а вы не хотите записываться?

– Но вы послали к нам двух журналистов, – серьезно стал объяснять Юденич. – Вениамин более опытный. Представьте, у него уже готов сценарий. Теперь мы без сценария не хотим. Вдруг что-нибудь ляпнем не то?

– Вы ляпнете, а мы вырежем, – парировала Люся. – Это живое дело, Гена! А вы – как Леонид Ильич Брежнев на трибуне: «Некоторые люди считают, что я все свои речи могу только читать по бумажке. Я смеюсь над этими людьми! Ха – тире – ха – тире – ха!»

– Шутки в сторону, – сказал Геннадий Иванович. – Нам сейчас нельзя рисковать. От этой передачи зависит наше будущее. С минуты на минуту приедет Веня, и все встанет на свои места.

– Да кто такой этот Веня? – гневно спросила Люся.

– Пока не знаем, – сказал Юденич.

– Вы что, никогда его не видели?

– Нет.

– И сценарий не читали?

– Нет.

– Театр абсурда! – заметила Люся.

Тут открылась дверь, и в зал вошел невысокий мужчина в шляпе, с огромным портфелем

– Здравствуйте, – говорит. – Веня – это я.

– Ах, это вы, – произнесла насмешливо Люся. – А мы вас ждем с надеждой упованья.

– Да? – удивился Веня, снимая шляпу и оказываясь лысоватым блондином, немного седоватым. Бесцветный такой человек лет сорока, с реденькими усиками, в общем, вид у него был довольно обветшалый.

Ничего, Геннадий Иванович ему обрадовался, как родному, долго тряс руку, хлопал по плечу. И спрашивает как бы невзначай, мол, где же, Вениамин, ваш хваленый сценарий? А то тут различные претенденты рвутся – воспевать наш сплоченный лицедейский коллектив, но мы, согласно договоренности, храним верность вам.

– Какой сценарий? – спрашивает Веня.

– Который вы написали, – подсказывает ему Юденич, сверля взглядом портфель.

– А у меня пока нет никакого сценария, – Веня обезоруживающе улыбнулся.

– Но вы по телефону говорили: сценарий, сценарий…

– У-у, какой быстрый! – продолжая улыбаться, Веня вытащил из портфеля до боли знакомый Геннадию Ивановичу катушечный «Репортер». – Вот я буду ходить, смотреть, познакомимся поближе. Сядем рядком, поговорим ладком…

Юденич обмер. И вместе с ним весь его театр Карабаса Барабаса, исполнители главных ролей и массовка. На мгновение из-за кулис возник Бума, как Полоний из «Гамлета», и снова исчез.

– Не буду вам мешать, – сказала Люся и обратилась к оператору: – Идемте, Василий Андреич, я вам путевку подпишу.

– Людмила Степановна! – спохватился Юденич, почуяв наконец, в чьи надежные мозолистые руки было бы неплохо вверить штурвал. – А может быть, ВЫ возьмете у нас интервью?

– О нет, – ответила Люся. – Не испытываю никакой потребности.

– Тогда Марина? Она все-таки в курсе, как тут и что…

– Марина к вам больше не придет, – произнесла, торжествуя, Люся. – Она у нас просто нарасхват. Сегодня ей поручили взяться за большую программу о Театре на Таганке. Любимов сказал: «Только Марина Москвина пусть о нас делает. Больше никто». Такая у нас профессия, Гена: «По морям – по волнам, нынче здесь, завтра там»…

Она уже открыла дверь, чтобы триумфально покинуть ристалище, и вдруг услышала голос Вени:

– Ой! А У меня батареек нет в магнитофоне.

Люся обернулась. Это была сцена из «Ревизора». Веня стоял обескураженный: все, все у него сегодня шло наперекосяк. Вокруг молча столпились артисты, и атмосфера возникла прямо-таки удушающая. Как же он мог, черт возьми, не позаботиться о батарейках!

А Люся подумала: «Да-а. Законченный неудачник. Вечный внештатный корреспондент в мешковатых брюках. Не Визбор, в общем. И не Максим Кусургашев».

Она посмотрела на растерянные лица, на режиссера Юденича, Буму Сандлера, на хорошо знакомую ей Вальку Филатову, с чьей легкой руки заварилась эта каша, потом опять на Веню, на его старые запыленные ботинки, – вздохнула и сказала:

– Ну ладно, Веня, прячь в портфель свой обесточенный «Репортер», тут целый воз аппаратуры приехал. Давай, командуй. А я буду по технической части.

По знаку Люси матерый звукооператор Андреич стал разворачивать технику, протянул провода – на сцену и к столику режиссера, установил микрофоны.

– Но я же ничего у них не видел! – зашептал Веня.

– Я помогу, – успокоила его Люся. – Первый вопрос задавайте такой: «Ваш театр называют театром будущего. Правда ли это?»

Вениамин озвучил ее вопрос, Юденич мгновенно воодушевился:

– Разумеется! – вскричал он. И пошло-поехало.

– Итак, «Город на заре»! – руководила Люся. – Вот этот отрывок, где Бума…

Все прямо ахнули, до чего она в курсе. Никто, конечно, не подозревал, что это моя мама. Знала только Филатова, но виду не подавала.

Веня был послушен стихии, запись прошла на ура.

– Смонтировать сможете? – спросила Люся.

– Все будет в лучшем виде. – Веня вытянулся во фрунт. – Снимаю шляпу, – сказал он и поцеловал Люсе руку.

– Тогда держите – это вам на финал, запись в доме Сандлера в неформальной обстановке, может стать изюминкой, – сказала Люся и протянула мою заветную катушку.

А когда уходила – не знаю, может, придумала? Она иногда додумывала такие ситуации, чтобы меня утешить, – на лестнице ее догнал Бума.

– Передайте, пожалуйста, Марине… – сказал он и замолчал.

– …Передам, – ответила Люся.

В субботу вечером мы всей семьей пили чай на кухне и слушали передачу о театре Юденича «Скоморох». Вел ее Веня.

– Ваш театр называют театром будущего, – уверенно спрашивал корреспондент. – Правда ли это?

– Разумеется! – браво отвечал главный режиссер.

Звучали они потрясающе, ничего не скажешь. И смонтировано хорошо. А в конце раздались мелодические переборы гитары, Бума запел:

Мело, мело по всей земле, во все пределы,

Свеча горела на столе, свеча горела…

– Не грусти, – сказала мне Люся. – Знаешь, как это называется?

– ?

– Обычный рабочий момент…

Фото Леонида Тишкова

В холодном и ветреном ноябре 2004 г. в Москву из уральского городка Лесного приехал детский театр «Арлекин», и режиссер Ирина Власова пригласила меня на спектакль по книге «Моя собака любит джаз».

Я шла и думала: ну молодцы, ребята, зря там, у себя в Лесном, времени не теряют, увлекаются художественной самодеятельностью.

А начался спектакль, и целая жизнь моя прошла перед глазами – так они гениально играли. Ей-богу, я сидела и не знала – плакать мне или смеяться…

Петр Фоменко и Юлий Ким. Фото Виктора Ускова

«Для меня Фоменко и Коваль – два Мастера, два невероятной красоты хулигана, наделённых талантом быть свободными – в несвободной стране. Как они умели не подстраиваться и, создавая свой микрокосм, затягивать на его орбиты сонмы жаждущих этой свободы.

Гений Фоменко – в той завораживающей легкости, каким был творимый им мир, одновременно глубокий, подлинный и чертовски обаятельный благодаря потрясающей иронии.

Сэр Кен Робинсон[6] любит рассказывать историю: на уроке рисования учитель подошел к шестилетней девочке и спросил: «Что ты рисуешь?». «Я рисую Бога». Учитель сказал: «Но никто не знает, как выглядит Бог», а девочка ответила: «Сейчас узнают».

Если бы мне вздумалось нарисовать Бога, я бы мысленно представила себе улыбающегося в усы Фоменко».

Ирина Власова, режиссер театра «Арлекин», г. Лесной.

* * *

Любой человек, у которого собираются взять интервью, рассчитывает, что имеет дело с профессионалом. Герою кажется – откликнись он на зов журналиста, и тот все мигом организует, выведет на верную дорогу, кругом поддержит, подыграет, составит железный план действий, а то и напишет сценарий, пускай даже вы еще ни разу не виделись, – он верит в чудо. Но вот он напарывается на недозрелого студента, и его иллюзии развеиваются как дым.

На мой взгляд, избранному герою, тем более человеку творческому, если он хоть немного заинтересован, – прямой смысл войти в плодотворное сотрудничество с незадачливым автором. И общими усилиями сдвинуть эту гору.

Автор же со своей стороны – обязан свершить все от него зависящее, чтобы дело продвигалось – пусть медленно, но неумолимо, словно стрелки заведенных часов. История искусств знает немало примеров, когда мастер годами снимает киноленту, в таком же темпе записывает музыкальный альбом, сочиняет рассказ или стихотворение. Ярким образцом служит анимационный фильм по гоголевской «Шинели» Юрия Норштейна. Я видела один снятый эпизод – и была поражена его тщательностью и филигранностью, ясно, что при таком подходе у предстоящей работы не видно ни конца ни края.

Возникает вопрос, что лучше: усердно вживаться в материал или брать его кавалерийским наскоком? Истина где-то посередине. К примеру, нам вздумалось исследовать повадки горилл в естественных условиях. Для этого не меньше года придется весьма кропотливо налаживать с ними связи, пока они поймут, что мы их четвероюродные племянники. Иначе, как только ты вылезешь из кустов, на твоем пути вырастет страшный вожак стаи и давай колотить себя кулаками в грудь. И ты убежишь, посрамленный.

Однако для нашего брата журналиста действовать под лозунгом «движение – все, результат – ничто!», пожалуй, не совсем продуктивно. От сбора материала следует своевременно переходить к отбору записей. Это не менее трудоемкое занятие. Бывало, я приносила на расшифровку пленки, по времени звучания в пару десятков раз превышающие мою сорокапятиминутную программу. Как заповедали асы: готовишь трехминутный репортаж – набирай материала на пятнадцатиминутку. Если предстоит пятнадцатиминутка – набирай как на часовую. Потом, конечно, выходит трехминутка или передача на четверть часа, но важно именно ощущение изобилия, звукового богатства.

Итак, на стадии отбора мы выискиваем начало и конец, устанавливаем порядок «кадров». Готовится основа, скелет, мы сбиваем каркас, отбрасываем случайное, отсекаем лишнее, откладываем все, что само по себе хорошо, но может увести в сторону, повредить стройности передачи, ее динамике.

Как правило, звуковые отрезки не должны превышать двух-трех минут. Это – навскидку. Нельзя определить точных границ. Иногда будет минута, иногда пять-семь, надо тренировать радийный слух. Тут срабатывает какой-то неписаный закон: в обычной жизни мы можем слушать человека хоть три часа подряд, но почему-то в эфире эти рассказы не могут продержаться и считанные минуты.

Ни на секунду не давать записи звучать дольше, чем она способна удерживать внимание, быть экономным в словах, стараться попасть в самое яблочко. Так Чарли Чаплин после каждого снятого фильма, по его выражению, «тряс дерево». Он так и говорил: «Надо сохранять лишь то, что держится на ветках».

Вообще корреспонденту радио полезно пройти репортерскую школу. Научиться делать короткие репортажи, информационные заметки, комментарии, блицпортреты – выковать или взлелеять в себе (кому как больше нравится) оперативное мышление. Тогда будешь маневрировать с точностью провизора: запись, расшифровка, монтаж – эфир!

Неплохо бы владеть искусством монтажа. Звукооператор, не ведая твоего замысла, выкинет паузы, необходимые в разговоре, оговорки, сорные словечки, восклицания. А ведь даже покашливания бывают ценными для нас, помогают передать характер человека, его настроение. Чистка записи – вещь необходимая, но механическая шлифовка лишает звуковой снимок аромата, объемности, осязаемости.

Впрочем, один знакомый оператор при монтаже собирал все, что обычно выбрасывают: всхлипы, чих, сопение, зевок, всякие «э-э-э», «ме-е-е», «да-а?» после каждого предложения, «блин», «так сказать», «на самом деле»… И соорудил из этого гениальный ролик, воспользовавшись им как прожектором, высвечивающим нашу неизбывную оригинальность.