«Вместо того чтобы делать детей»

Не переставая постигать очарование вещей, осенью 1971 года мать моя Люся какими-то нечеловеческими усилиями раздобыла билеты на овеянный преданиями концерт оркестра Дюка Эллингтона в Советском Союзе.

Сначала шла борьба за один-единственный билет для Юрика, который имена Элла Фицджеральд, Дюк Эллингтон, Каунт Бейси, Бенни Гудмен, Джон Колтрейн, Диззи Гиллеспи, Би Би Кинг, Махелия Джексон (я уж не говорю Луис Армстронг) даже не произносил всуе, так они были дороги ему. Только насвистывал порою, когда бывал слегка в подпитии, «Лунный свет в Вермонте», «Ты – это все» или «Гуд найт, май лав…».

Впрочем, прямо у нас в квартире, в хрущевской пятиэтажке в Новых Черемушках, он создал трио из двух электрогитар и одного ударника – вокально-инструментальный ансамбль «Сверчок». Все у них было честь по чести: и усилители звука, и навороченная ударная установка. К счастью, над нами тоже обитали певцы и музыканты: вышеописанный Соломон Израилевич из хора старых большевиков, дочь его Фира и ее муж дядя Глеб – пианисты. Особенно был гениален дядя Глеб, слепой музыкант.

А прямо под нами жила невеста Юрика Таня, для которой все, что играл Юрик, любые децибелы звучали «Серенадой Солнечной долины».

И вдруг до наших Черемушек долетает умопомрачительное известие – к нам едет Эллингтон! С тоской и надеждой Юрик смотрел на Люсю, а Люся готова была кинуться встречать старину Дюка прямо в небо, чтобы любой ценой добыть контрамарку для Юрика – полжизни за билет. Все связи были пущены в ход. Хорошие знакомые из Госконцерта, ответствовавшие Люсе на ее страстную мольбу: «Уж если у меня будет билет, неужели я его отдам твоему сыну, я сам пойду», – навеки лишились ее дружеского расположения.

И все-таки небеса оказались к ней благосклонны: Люся раздобыла ПЯТЬ БИЛЕТОВ на концерт Дюка Эллингтона в «Лужниках»! А Юрик, наши приятели художники Шашкин и Астольский, я и самоотверженная мать стали свидетелями эпохального концерта, который российские музыканты не шутя назвали вехой в истории отечественного джаза, провозгласив новое времясчисление: «до» приезда Эллингтона и «после».

Мы обретались очень далеко от сцены и до того сбоку, что в моей памяти оркестр Эллингтона запечатлелся как пестрый фон восторженного профиля Юрика, маячившего перед моими глазами. Зато благодаря Люсе мы были вооружены уймой биноклей – от театрального до охотничьего, плюс настоящая капитанская подзорная труба. Будучи на фронте стереоскопистом зенитной батареи (она давала точную наводку зенитчикам на вражеские самолеты, рвавшиеся к Москве), Люся питала слабость к оптическим приборам, всевозможным окулярам, увеличительным стеклам, купила себе микроскоп, мечтала о телескопе.

В июне 41-го Люся сдала последний школьный экзамен. После выпускного бала все до утра гуляли по Красной площади и Тверскому бульвару. Наутро объявили войну. Люся подала заявление на фронт. В апреле 42-го пару десятков девушек привезли на батарею в Филях, подвели к ограде из колючей проволоки, за ней громадные орудия, нацеленные в небо. Летит самолет бомбить Москву – тут же приказ комбата: «Дальномер – высоту!» Люся ловит цель, совмещает с ней риску: «Высота такая-то! Дальность такая-то!»

Оказалось, на дальномере могут работать редкие люди, обладающие стереоскопическим зрением. От их таланта и настроения зависела точность определения высоты и дальности цели.

«И еще дальномер мне дарил общение с космосом, – мечтательно говорила Люся. – Ведь настраивать и выверять его надо было по звездам и по Луне. Смотришь на небо в этот огромный, четыре метра шириной, бинокль с 24-кратным увеличением и видишь на Луне кратеры и моря, видишь кольцо Сатурна, спутники Юпитера – и все это стерео, в объеме! Знаменитая труба Галилея – ничто по сравнению с дальномером!»

Мне было семнадцать лет («Разве можно что-нибудь помнить в этом возрасте?» – спросила бы Рина Зеленая). Впрочем, сохранилась программка.

Сначала возникли музыканты в блеске своей неувядаемой славы. Трубы – Кути Уильямс, Джонни Куолз, Гаролд Мани Джонсон, Мерсер Эллингтон, Эдди Престон; саксофоны: три тенора – Пол Гонсалвес, Норрис Терни, Гаролд Эшби, два альта – Гаролд Минерв, Рассел Прокоуп и – чуть не полвека проработавший с Эллингтоном – сакс-баритон Гарри Карни. Три сказочных тромбона, контрабас, ударные – Спиди Руфус Джонс и пара отменных вокалистов, Мейл Брукшайр и Тони Уоткинс.

А за роялем… «Вот и я, великий, великолепный, грандиозный Дюк Эллингтон» (говорят, с этой фразы начинал день, спускаясь из спальни к родителям, маленький мальчик, будущий «Маэстро Дюк»).

Под гром аплодисментов он появился из левой кулисы, взглянул в зал, приветственно поднял руки и улыбнулся. Выглядел он феерически – в красном пиджаке, ворот на рубашке распахнут. Чуть покачиваясь в ритме, неуловимо дирижируя (два-три «подхлестывающих» акцента, поворот головы, короткий взмах рукою), присаживаясь время от времени к роялю и бросая реплики на ходу, Эллингтон буквально вскипал музыкой, он творил ее вместе с оркестром.

Живой Эллингтон!

«Black, Brown and Beige», «The Harlem Suite», «Creole Rhapsody», «Three Black Kings», «Prelude to a Kiss» «Warm Valley»… А «Караван»!

– Па-а, па-пи-би-па-па-пи-би-па-а… Па-па-па-па-ба-па-па-па-па-па-а-а… Па пи-би-пи-би-пи-би-па-а…

И, разумеется, старая добрая классика «Daybreak Express». Вот поезд выползает со станции, набирая скорость, затем короткий далекий свисток – мимолетный граул, зов, которым Кути Уильямс предваряет соло на саксофоне, а поезд на всех парах уже мчится в ночи. Трубе в верхнем регистре отвечают медные духовые, вступают саксофоны. Машинисты на Юге умели дуть в свои свистки. Дюк воспроизвел в лучшем виде – эти сурдины, эта медь, готовая лопнуть от напряжения. В конце концов поезд замедляет ход, прибывая на станцию, и, содрогнувшись, останавливается.

В тот вечер они исполнили много старых вещей. Эллингтон был ровесником века. В 1971-м ему стукнуло 72 года. Три года оставалось патриарху играть в его горячем биг-бенде.

Мы их увидели, этих ребят, можно сказать, в старости. И то они оставались «неисправимыми шалунами». А что было в молодости, когда артисты, окрыленные первым успехом, являлись на концерты под парами, выкидывали разные фортели…

Саксофонист Пол Гонсалвес, само благодушие, даривший москвичам застенчивые белозубые улыбки, в свое время так напивался перед концертами или прямо в процессе, что много раз сваливался со стула. Как-то на гастролях в Японии Пол, играя соло, рухнул навзничь, пришлось его выносить со сцены.

Но Эллингтон закрывал на это глаза, выдумывал – мол, его парни – герои и инвалиды войны. Он считал, что жесткая дисциплина ограничивает свободу самовыражения.

Действительно, в середине 1950-х, когда у оркестра дела шли из рук вон плохо, именно Гонсалвес вернул биг-бенду былую славу. На Ньюпортском фестивале Пол забыл, что именно должен играть. И с перепугу выдал такой драйв, что публика взревела, люди повскакали с мест, кинулись танцевать. Все с ума посходили. Это был блеск, настоящий фурор. Опасаясь, что зрители выйдут из-под контроля, Дюку велели притормозить эту дикую энергетическую атаку.

Мы жадно глотали все, что просачивалось в СССР о джазе. Большей частью ругательные, сатирические статьи, мол, джазмены – хулиганы и головорезы. Что они играют музыку для гангстеров и для буржуев. Но именно из подобных заметок извлекали мы информацию о наших кумирах.

Иногда нам перепадали пластинки «из-за бугра». Это был вообще дар небес. На обороте конверта на английском или польском рассказывалось о жизни любимых музыкантов, именно из текста на конверте можно было узнать о том, что к Эллингтону поступил на службу Диззи Гиллеспи. И что могучий, сочный, слегка сумрачный тенор-саксофон Бена Уэбстера оставил неизгладимый след в истории оркестра Дюка. Даже «Пташка» Чарли Паркер подумывал, не поиграть ли в нашумевшем оркестре. Однако затребовал пять сотен в неделю, включая расходы на «травку». Маэстро ответил ему: «Приятель, за такие бабки я сам к тебе пойду работать…»

А если к нам в Черемушки чудом залетала пластинка с записью джем-сейшена, где с Эллингтоном встретился Луи Армстронг, Коулмен Хокинс или Джон Колтрейн, – все, жизнь удалась. Ты мог небрежно распахнуть окно, как это делал Юрик, включить проигрыватель, крайне осторожно поставить иголку на пластинку – только бы не поцарапать! И весь двор уже собирался у тебя под окном, задрав головы, замерев от счастья, блаженно прикрыв глаза и пританцовывая под композицию «I Can`t Give You Anything but Love». (Кстати, в дворовой компании встречались хорошенькие девушки! Такие, как Валя Абрамович со злющим фокстерьером Тюбиком, едва не откусившим мне руку. Или длинноногая обворожительная брюнетка Ира Пинча.)

И теплота звучания заморского оркестра, неподражаемый свинг, чувственный и страстный, приносили к нам, на второй этаж четвертого подъезда в квартиру 47, волны любви, пьяня и одурманивая Юрика, бас-гитару трио «Сверчок» Серегу Новикова, очкарика Володю-толстого (ударные), меня, белого пуделя Марчелло и бабушку Фаину.

О, неслучайно звуки джаза вместе с другими символами современной цивилизации были заложены в закодированное Послание Человечеству и на космическом корабле отправлены в бесконечное плавание по Вселенной.

– Порой человек думает, – говорил суфийский музыкант Хазрат Инайят Хан, – что однажды сказанное исчезает или сделанное заканчивается, чувство прошло и его больше нет. Но оно остается и неумолимо движется своим курсом, потому что все здесь – является жизнью. Когда вы ударите в колокол, – объяснял суфий, – само действие займет мгновение, но резонанс продолжается. Он присутствует в нашем понимании до тех пор, пока мы его слышим, а затем идет дальше. И хотя звон уже неуловим для нас, где-то он существует, удерживается, длится. Такова тайна жизни – все, что одухотворено, облекается смыслом, влиянием. Видно ли это глазами, материально или нет? Не имеет значения. Ничто не уходит, ничто не теряется никогда.

С годами оказалось: многие, с кем я потом познакомилась и подружилась, кто мне подставил в трудную минуту верное плечо, в кого я влюблялась очертя голову, кому вязала расписные свитера, кто стал героями моих рассказов, романов, радиопередач и документальных фильмов, – чуть ли не все побывали на этом концерте.

«Лужники» тогда превратились в огромное звездное небо, звезды сияли не только на сцене, но и зрители, пришедшие на концерт, составили констелляции – созвездия, похожие на те, что мы наблюдаем на небосводе.

Правда, их видел только Эллингтон: именно его мировоззрение собрало на первый взгляд случайных людей в одном зале. Маэстро видел их, как мы видим созвездие Большой Медведицы, а ведь звезды созвездия и не подозревают о своих незримых связях, поскольку находятся на разных орбитах вселенской жизни.

Не торопясь, в назначенный срок, переплетались наши судьбы, как будто невидимый режиссер выпускал на сцену героев, которые не могли разминуться, поскольку были из одного созвездия, или караса, как это называл Курт Воннегут в романе «Колыбель для кошки».

Там были карикатурист Олег Теслер – джазмен и рок-н-ролльщик, страстный любитель джаза. Известный литературный критик, в то время учитель средней школы Лёня Бахнов. Трубач и дрессировщик медведей Юра Ананьев. Меломан Валера Силаев, щедрою рукою подбиравший для моих радиопередач уникальные композиции. Создатель грандиозного культурного центра «ДОМ» Коля Дмитриев. Врач-реаниматолог Евгений Александрович Тишков, который на мой вопрос в студии, есть ли жизнь после смерти (а то американский писатель Моуди приводит свидетельства людей, испытавших клиническую смерть, мол, они видели свет в конце туннеля и некие прекрасные сияющие сущности), ответил задумчиво:

– Не знаю, может, ТАМ У НИХ – в связи с более высоким уровнем благосостояния и хорошим питанием – существует жизнь после смерти. А ТУТ У НАС ничего такого нет!

Герои моих будущих передач сидели рядом со мной на концерте – кричали, вскакивали, аплодировали. Их всех видел Дюк, без всякой подзорной трубы или телескопа он любовался ими и улыбался нам своей прославленной мудрой улыбкой.

Джаз невозможно остановить, это волна-цунами, которая ломает границы и накрывает народы и континенты. И наш советский народ не устоял. Наверное, самая главная ошибка правительства и партийного руководства была – дать волю джазу. А началось все с тех самых концертов, когда разрешили сначала Бенни Гудмену в 60-х, а потом биг-бенду Дюка Эллингтона приехать и выступить в СССР.

Вот когда начался развал империи – когда страна услышала: «Все ерунда, кроме свинга!» Появились самодеятельные оркестры и клубы. На улице Чехова (Малая Дмитровка) открылось кафе «Синяя птица», где зажигали саксофонист Козлов и скрипач Голощекин, куда сразу, как только мы познакомились, пригласил меня Лёня Тишков и танцевал там со мной весь вечер томительно-медленные танцы, чего больше не делал никогда в жизни.

В ДК «Москворечье» пианист Козырев создал школу-студию джаза. На концерты было не попасть! Вся Москва съезжалась туда. В Доме культуры на Каширском шоссе, у черта на куличках, мы слушали не только потрясающих музыкантов, но и доподлинный джазовый мейнстрим. Регтайм, блюз, джаз-рок и авангард. Залы переполнены, люди висели на люстрах, когда одновременно на двух саксофонах играл Владимир Чекасин или импровизировал Курехин.

Фото Владимира Чекасина, играющего на двух саксофонах, было сделано Александром Забриным, летописцем советского и российского джаза, аж в 1980 году! Знаменитый авангардный музыкант, саксофонист Чекасин, участник культового трио Вячеслава Ганелина, или «ГТЧ», вместе с барабанщиком Владимиром Тарасовым «зажигали» в ДК «Москворечье» на Каширском шоссе. Одно из редких мест в Москве, где можно было услышать настоящий джаз.

Именно там я увидела и услышала пианиста с черной бородой, он играл не только руками, но – и ногами! Так прямо и подыгрывал большим пальцем правой ноги. Это был Михаил Альперин, уроженец южной Молдавии, автор взрывных «балканских буги», «Буги-вуги по-гагаузски», «Немолдавского блюза», «Латиноамериканских берез»… Глядя на этого человека, вряд ли кто-нибудь поверил бы, что скоро он поселится в неторопливой северной стране, почти на необитаемом берегу норвежского фьорда, станет преподавать в Норвежской академии музыки в Осло композицию и импровизацию для классических исполнителей.

Помню, будущий профессор вышел на сцену в соломенном шлеме, зеленых, цвета свежей весенней травы, носках и красной рубашке, а в качества галстука у него на шее болтался пояс от халата. Тут я услышала:

– Все, ребята, «толстое» время началось!

Я сначала не поняла, а как Миша отразился – красно-зеленый – в черной крышке рояля, коснулся клавишей… сразу стало ясно, что это за «толстое» время.

Зрители вошли в такой раж – вытащили дудки, давай дудеть, звенеть ключами, стучать ногами, у кого-то с собой был пузырь с горохом. Публика неистовствовала.

Все кричат:

– Нон-стоп!

Дескать, шпарь, Миша, дальше, не останавливайся!

Я прямо глазам своим не поверила, когда увидела такую картину: мы с Мишей Альпериным сидим у нас дома на кухне и всей компанией налегаем на черешню. Художница Лия Орлова, которая заманила его к нам, заранее предупредила, что он вегетарианец, любитель исключительно плодов и ягод, особенно вишни и черешни.

Ну, я, конечно, включила свой «Репортер», поставила микрофон…

Говорю:

– Миша! Кушайте черешню.

А он отвечает:

– Спасибочки, Марина!

…Жизнь моя протекала счастливо и ликующе, с большими провалами и головокружительными взлетами. Я чувствовала безбрежность, безграничность. Это было ошеломляюще – сохранять недосягаемую связь с мирозданием и одновременно быть открытым для людей, особенно вот таких, как музыкант Альперин, который весь – музыка, всё вокруг него наполнено ею. Хотя, если разобраться, каждый человек – инструмент вселенского оркестра, но Миша – это что-то особенное.

– Как многие, в детстве я ненавидел музыку, – рассказывал нам с Лией и Лёней Миша, – наверное, поэтому и стал музыкантом. Моя мама – пианистка, а дедушка был кантором в синагоге, композитором. И я интуитивно восставал против того, что меня хотели погрузить в мир культуры. Он казался мне тюрьмой, где томятся артисты, музыканты, поэты и художники. Поскольку начало нередко связано с насилием.

– Да, вот Моцарта поколачивали, – сочувственно заметила я. – А вас?

– Меня просто заставляли выполнять ритуалы, учить ноты, играть гаммы, зубрить классику, – горько произнес Миша. – Я бежал из музыкальной школы домой по мосту и с наслаждением сбрасывал с этого моста партитуры!

– Другой бы сам сбросился… – сказала Лия.

– А я бросал Бетховена! Это доставляло колоссальную радость – видеть, как ноты летят над пропастью и плывут по воде. И я до сих пор готов делать то же самое. Люди преклоняются перед великими именами, будь то джаз или не джаз, а для меня авторитеты неприемлемы. «Ты джазмен – играй как Эллингтон!» А моя мама не была негритянкой. Она не пела мне «Бадин сонг» на ночь, не пела спиричуэлс, она была еврейская мама, она пела мне «Фрейлехс» и еврейские колыбельные, смешно, да? А вдумаешься, оказывается, в этом все. Впрочем, я получил неплохое академическое образование, – признался Миша, выкладывая косточки на тарелке, как ноты на нотном стане. – Я много играл Скрябина, Прокофьева, очень люблю Стравинского, и вообще музыка XIX века и западноевропейская классическая музыка – это мои корни. Но когда мы получаем столь солидный багаж, у нас появляется возможность со временем спустить его в мусоропровод! Только тогда есть шанс почувствовать, что мы живем в прекрасном мире, где есть все. Забудьте, чему вас учили, читайте поменьше книг…

– Слушайте поменьше музыки, – радостно подхватила Лия, – но ешьте побольше черешни!

С горящими глазами внимал монологу Альперина Сережка, весьма прохладно относившейся к начальному и среднему образованию, зато в отрочестве любивший сочинять древнескандинавские саги, старинные славянские и кельтские напевы. Сутками напролет писал он симфонию «Ледовая пустошь» с инструментами и голосами, отпустил волосы, сшил себе одеяние, в каком ходил Садко, и уже взял у Лёни деньги, чтобы заказать гусли у одного почитаемого хранителя русских традиций – дядьки Василия. Но дядька Василий своенравно ответил ему:

– Настоящий гусляр должен сам сделать себе гусли! – чем крайне нас озадачил.

Из педагогических соображений мне пришлось немного подтасовать факты:

– Вот именно, – сказала я. – Уж ты будь любезен получить этот груз, чтобы в случае чего от него избавиться. А то, если не получишь, потом и выбрасывать будет нечего.

Но Лёня вскричал:

– Ерунда! Музыка, она везде, она уже есть, садись за рояль и играй. Шевели пальцами, отпусти их на волю, дай им самим жать на клавиши! Главное – не препятствовать, копчиком играть, не осознавая, что играешь!

Кому-кому, а Лёне Тишкову вообще нечего спускать в мусоропровод. Ни на художника он не учился, ни на музыканта, а всю жизнь отважно пишет картины, снимает видеофильмы, строит инсталляции и музицирует по нескольку часов в день. Ему даже известный композитор Антон Батагов хотел продать свой синтезатор. Видимо, собрался уезжать в Тибет или Непал, позвонил Тишкову и сделал такое предложение. А у того уже была старинная фисгармония, которую Люся купила и привезла из Германии.

– Я с американцами так часто играю, – согласился Миша. – С Иваном Маслаком. Менеджер его спрашивает: «Вы будете репетировать?» – «Ты что, с ума сошел?» – «Да вы же три года не виделись!» – «Прекрасно, если мы не будем видеться 30 лет, мы еще лучше сыграем!» – «А вам пульт для нот нужен?» Иван чуть со сцены не упал. Самое большое оскорбление для него: его приняли за музыканта, который играет по нотам.

– Надо, чтоб смелость была, – понимающе сказал Леня. – Одна только смелость. И больше ничего. И чтоб ни одной лишней ноты. Вот так.

А меня всегда интересовало: какое чувство, когда ты выходишь на сцену и понятия не имеешь, что сейчас будешь играть?

– Это состояние, похожее на сумасшедший транс, – попробовал объяснить Миша. – Напоминает ходьбу по лезвию ножа. Ты еще не свободен, но предполагаешь, что свобода скоро наступит, и чем легче отказываешься от своего опыта… И выходишь на сцену расслабленный и раскрепощенный…

Авангардный композитор и пианист Михаил Альперин, всецело погруженный в поток импровизации, на концерте в 1989 году. Непонятно, каким образом удалось Александру Забрину сделать столь «звучащий» снимок, видимо, он владеет секретом фотографировать звук.

Я жил в Кишиневе, – рассказывал он, – играл молдавские свадьбы с фольклорными музыкантами. Сутками – в болоте по колено, падали с аккордеонами в ямы: ни одной лампочки, страшная молдавская деревня, каждую неделю – новая. Сюрреалистическая драма, когда на свадьбах ты получаешь все: образование, общение с музыкантами, пьешь спирт, теряешь сознание оттого, что не спишь ночами… Грандиозное зрелище – накрывается палатка на тысячу человек, устланная коврами, все едят сладкий перец и брынзу, пьют молдавское вино. А когда выходят, пьяные, танцевать, обязательно начинается дождь. Все пляшут под дождем, невеста, румяная, подымает свое белоснежное французское платье, а под ним кирзовые сапоги месят глину, это сочетание я хорошо помню! Муж в кримпленовом костюме танцует ламбаду в молдавской деревне. Звучит румынская, молдавская музыка. И люди принимаются избивать друг друга от большой любви – такое наслаждение гулять на свадьбе, танцевать в кругу друзей, и первое, что приходит в голову, – разбить кому-нибудь нос. А через секунду они начинают целоваться, обтирать губами кровь на лицах друг друга. Вот этот контраст от сумасшедшего веселья до сумасшедшей трагедии, происходящей на твоих глазах, родил во мне концепцию, которую я называю трагикомическим джазом.

– Говорят, что цветы на дереве появляются только тогда, когда дерево переполняется излишней энергией, – слышала я от Альперина. Когда мы с ним познакомились, это был уже целый цветущий сад.

Однажды он репетировал дома, в своей московской квартире на первом этаже. Окна открыты, лето. Вдруг почувствовал: кто-то стоит под окном. Выглянул – парень с велосипедом.

– Ты кто? – спрашивает Миша.

– Музыкант, валторнист, работаю в Большом театре, – ответил тот. – Еду мимо, слышу – необычная музыка. Дай-ка подойду поближе…

Так Аркадий Шилклопер, лучший джазовый валторнист Европы, мастер игры на флюгельгорне, встретился с композитором Альпериным. Вскоре к ним присоединился третий.

Как-то ночью на фестивале авангардной музыки Миша Альперин мирно отдыхал в своем номере, когда за стенкой лихо и ритмично запели что-то фольклорное. Послышались голоса большого хора. Мише стало не до сна. Он вскочил с кровати, грозно постучал в соседний номер и сказал:

– Либо успокойтесь, либо давайте сообразим что-нибудь вместе.

Через пять минут они уже не давали спать другим соседям. В ту ночь две реки – Михаил Альперин и Сергей Старостин – слились в единое русло и вместе принялись скрещивать «яблоко джаза» с «грушей фольклора», свинговые негритянские ритмы – с молдавскими интонациями и еврейским румынским фольклором… Русский фольклор – с горловым тувинским пением…

– Горловое пение, – рассказывал Миша, – потрясающая вещь, ритуальная штука, вся на обертонах, у них масса резонаторов во лбу, в носу, в горле, там одновременно извлекаются по три звука. Редкостная техника, которой даже в Монголии нет. Они впадают в транс благодаря пению, у них это единственный метод достичь абсолютной медитации.

Однажды в поезде Старостин протянул ему кассету и сказал:

– Послушай, какой ансамбль из Курской области.

Миша послушал.

– Теперь другую кассету.

Пели тувинцы.

Тут Альперина осенило:

– У тебя есть второй магнитофон?

И они разом включили два магнитофона с двумя песнями. В правом ухе у них женскими голосами разливалась раздольная русская кантилена, в левом – тувинское горловое пение. И Старостин с Альпериным, два стреляных воробья, видавших виды, не сговариваясь, упали в обморок от этой красоты.

Миша сказал:

– Так, тебе задание – найти тувинцев, а я ищу этих русских ребят.

– Я не знаю, где они живут, – отвечал Старостин. – 15 тысяч километров от Москвы, за Кызылом, от Кызыла еще на вертолете лететь, они где-то сидят в глухом лесу. Вытащить их невероятно, они бьют шишку и доят кумыс. Когда я спросил «может, у тувинцев есть факс?», мне ответили: «Ты давно обращался к врачам?» Парадокс в том, что они объездили весь мир. Но жены стараются их не отпускать, поскольку они возвращаются без копейки и страшно пьяные.

И все-таки Миша организовал эту запись. Курский женский хор и ламаистские певцы из дремучих лесов глядели на Альперина вытаращенными глазами. Тувинцы не понимали по-русски. Но среди них был удивительный человек, он тоже – ни бум-бум по-русски, но в совершенстве владел английским, являясь почетным гражданином Калифорнии.

Альперин кайфовал, когда со своим советским соотечественником на ломаном английском пытался объясниться в московской студии. И у него возникла идея плюс ко всем приглашенным добавить негритянского исполнителя спиричуэлс.

– Дело в том, – доверительно сообщил нам Миша, – что мы все дети единого Отца. У нас у всех абсолютно одни и те же корни. Про лапландский яйк молдаване вам скажут, что это молдавская интонация. В любой уральской деревне заметят, как много уральского в индийской музыке – косяком идет интонация русского фольклора. Когда вы слушаете тувинскую музыку, там разливанное море интонаций из Норвегии. Все перемешано, такова гармония мира, она существует объективно. А то, что нам кажется – мы разобщены, у разных народов различные культуры, у вас та религия, у нас другая, – да это бред собачий, такого не существует в природе, мы единое целое. Джазмены разных стран, они как родные братья. Мы живем полностью открытые, вбираем в себя все, что слышим. Никакой конкуренции не существует в джазовых кругах…

– Вообще я считаю, – возбужденно проговорил Лёня, – что каждый человек должен стать джазменом. Если он даже не музыкант, он обязан быть джазменом в душе!

– Да, – ответил Миша Альперин.

– Главное – это путь к радости, – не унимался Лёня.

– Совершенно верно! Совершенно!

– И тут, как нигде, присутствует любовь, – говорю я.

– Это единственное, – ответил Миша, – во имя чего стоит заниматься джазом. Знаете, что означает «джаз»?

– Нет, – говорю.

– «Jazz» – английское слово, ругательное, вы потом можете стереть. …Как бы сказать по-русски?.. – и шепчет слово «fuck».

Я киваю величественно.

– Слово «jazz», – провозгласил композитор Альперин, вольный как птица, – весьма по значению сходно со словом «fuck» – когда Божественная Энергия переливается через край, и случается непредсказуемое. Божественное не предугадаешь, ему нужно только уступить место и забыть себя. И тут и там главная сила – не монологи или рециталы, а музицирование и обмен энергиями. Музыканты это называют «оказаться в зоне и отдаться». Самое большое достижение, которое есть во Вселенной, – соединять то, что в природе находится в разомкнутом состоянии. Ибо, сочетаясь, мы достигаем упоительной гармонии, если сумеем полностью слиться друг с другом и ощутить это парение, этот драйв.

Кстати, пройдет время, и Альперин отыщет русский эквивалент, он назовет одну из лучших своих композиций «Вместо того чтобы делать детей» («Instead Of Making Children»).

– Потому что существует музыка, – свинговал Миша, – которая подразумевает полное отрешение от себя самого, полную свободу и медитацию, любование звуков, тембров, красок – самими собой, наслаждение от того, как звук расщепляется на призвуки-обертоны, когда вы слышите паузы, когда воздух вокруг нот живой, присутствует фантастическая акустика и звук для вас – ценнее, нежели вы сами. Самое лучшее, когда я чувствую, что не я играю на рояле, а рояль играет на мне!

С этими словами выдающийся импровизатор Михаил Альперин съел последнюю черешню, выплюнул косточку, обнял нас с Лёней и сказал:

– Спасибочки! Спасибочки и до свиданьица!

…Как он там сейчас, интересно, у моря, среди фьордов?

Иногда он пишет мне письма:

«Марина, привет.

Я сегодня катался на лыжах.

Солнце, серебряный снег, у меня улыбка до ушей от блаженства.

Стою в очереди в кафе за чаем и думаю:

Так хочется поделиться этим кайфом.

С кем бы?

Вдруг приходит на ум –

с Мариной МОСКВИНОЙ!

Я так же, как и ты, сегодня хотел расцеловать весь мир…»

Или:

«Друзья,

наконец-то я нашел, что искал.

И это действительно Красота.

Я вдохновлен.

Спать не хочется. Полно Энергии…»

Явно с Альпериным что-то случилось в Норвегии.

Теперь его пьесы отражают покой вечного движения, тайну Вселенной, которая разгадывается постепенно и открывается всем по-своему и в свое время: «Лети, лети, моя печаль…» или «Звуки, уступающие только тишине».

Быть может, с ним случилось то, о чем в свое время предупреждали древние даосы? Ибо сказано: когда стрелок совершенен, он отбрасывает лук. И когда музыкант достигает совершенства, он отбрасывает цитру, она больше не нужна, музыка вошла внутрь.

А Леонид Тишков вообще заявил, что художник рисует не то, что рисует. Он творит белое пространство вокруг своих рисунков. Если оно удалось и живет – значит хорошо.

Недаром главным испытанием монаха дзен было сыграть на сплошной железной флейте, без дырочек! Да еще перевернутой другим концом.

И услышать звук хлопка одной ладонью.

* * *

Имея вполне жизненную природу, радиовещание все-таки – плод с древа Искусства, поэтому здесь, как в литературе и музыке, важна композиция, сюжетная линия, кульминация и финал.

Композиция выстраивает все элементы в единое целое. А элементов тут, как мы поняли, вагон и маленькая тележка! Какое буйство звуковой материи, если использовать максимум выразительных средств: запись в студии за двумя дубовыми тяжелыми дверями, за тремя толстенными стеклами, запись выездная, шумы – естественные, искусственные, звуковая атмосфера, в которой живет герой; сцены из спектаклей, фрагменты музыкальных сочинений, лейтмотив самой передачи в конце концов!

И это щедро приправлено нашими ремарками, вкраплениями, связками, размышлениями – авторским текстом, пронизывающим и сплавляющим «звуковой негатив».

Что касается жанрового своеобразия, лично я предпочитаю «ерш» – интервью, зарисовки, репортажи, портреты, путевые заметки, тщательно подготовленный литературный текст и спонтанную импровизацию. Писательская работа уплотнит авторскую речь, возвысит слог. Живое слово взвихрит, поднимет градус.

Все идет в дело: артистизм, ораторское искусство, импровизация (на мой вкус – хотя бы слегка подготовленная). Тем более в прямом эфире: обстановка напряженная, время мчится, главное обязательно упустишь, набросай хотя бы тезисы…

Причем каждое звено, деталь, ингредиент – должны буквально растворяться в целом.

Не знаю, откуда во мне эта приверженность к полифонизму. Прямо наваждение, врожденная страсть. Я двигаюсь на ощупь, интуитивно, не призываю вас следовать за мной, просто рассказываю о своем опыте, скорее даже эксперименте.

Однажды завуч нашего института заглянул ко мне на занятие и спросил:

– Марина Львовна, а по какому учебнику вы преподаете?

– Жихарев и Балабанова, «Основы радиожурналистики», – ответила я, не раздумывая ни секунды.

Когда за ним закрылась дверь, студенты вопросительно уставились на меня.

– Да, есть такие радиожурналисты – Жихарев и Балабанова, – сказала я, уже начиная в это верить. – Сами в эфир не выходят, но зато все знают, как надо.

О, Жихарев и Балабанова! Придите на помощь моим ученикам, когда они окажутся на перепутье! Бывают же такие моменты, когда нас может поддержать исключительно традиция – протоптанная веками дорога. Я же в своих передачах (а заодно и в преподавании) следую заповедям поэта Мацуо Басё: в них, как в японском трехстишии, три главных правила – искренность, непричесанность и соразмерность.

Все зависит от всего: периоды фразы, темп речи, монтаж, качество звучания и – попрошу внимания! – техника «стыков», сочетание разнородных элементов.

Секрет на секрет, как правильно пришвартовать студийную запись к «звуковому снимку» и хорошенько состыковать их, чтобы они звучали примерно в одной тональности, являя собой единое неделимое.

Нужно согласовать текст и «снимок» не только по смыслу, но и по настроению. Например, ты в студии зашелся от восторга, а в голосе, запечатленном на «снимке», сосредоточилась вся мировая скорбь.

Кстати, подобные фрагменты вполне поддаются сочетанию посредством музыки или стихов, а можно и того и другого. Если чрезмерно сгустились тучи, музыкой, интонацией можно развеять грусть, крутануть кульбит или совершить пируэт, короче, взыграть духом. Чем богаче и подвижней эмоциональная палитра ведущего, тем лучше.

Как только мы угадали правильные сцепления, так сразу сами собой открываются внутренние связи, от одного бережка к другому перебрасываются мостки. И, выходя на финишную прямую, мы окидываем мысленным взором пройденный путь, отсекаем лишнее, дописываем недостающее, словом, приходит пора, как говорится, подбить бабки.

Милое дело, когда концовка органична, словно бабочка, присевшая на протянутую ладонь. Особенно если в ней заключена изюминка, нечаянный сюрприз или негромкая мудрость.

А так – нормальное прощание, простое, без излишеств, как в моей передаче о мошенниках:

«Все хорошо, друзья мои, все идет как надо, до и после друг за другом следуют, высокое и низкое друг к другу тянутся, бытие и небытие друг друга порождают, короткое и длинное друг с другом соизмеряются. А мы – режиссер Виктор Трухан, редактор Жанна Переляева и я – желаем вам достойно повести себя, если вы попадете в лапы к мошеннику, зато ко всем мошенникам – нашим радиослушателям – мы обращаем слова древнейшего китайского мудреца Чжуан-цзы:

– Чти жизнь! – говорил он. – Кто чтит жизнь – презирает корысть!»

* * *

«Здравствуй, Марина! – пишет мне письмо абхазский филолог Циала Чачибая. – Ты сочиняешь книгу о Звуке, о Слове Звучащем, и мне захотелось напомнить тебе наш разговор – помнишь в Сухуме, в сумерках, глядя на море, мы пили кофе на берегу с тобой, Игорем Сидом и моей подругой поэтом Гундой Сакания. Мы говорили о том, что мир – это отражение бесчисленных звуковых сочетаний и что все на свете – от самой большой звезды до крошечного цветка, даже мы четверо – это всего лишь вибрация, сгущение звуковых волн.

Древние индусы говорили: “Нада Брахма”. Весь мир – это звук.

Слово творит и пронизывает все сущее.

„Если хочешь узнать секрет Вселенной, размышляй об энергии, частотности и вибрации”, – сказал великий изобретатель Никола Тесла.

В 60-е годы ХХ века швейцарский ученый Ганс Дженни продемонстрировал созидательную силу звука. Он соорудил прибор, с помощью которого становились видимыми звуковые вибрации. Подвергая воздействию разных звуковых колебаний песок, пасту-замазку и металлические опилки, исследователь получал до боли знакомые структуры: спиральную галактику, биологические клетки, нечто похожее на радужную оболочку человеческого глаза. Так возникла “киматика”, изучающая узор звуковой волны, геометрию любого звука или музыкальной композиции.

Неужели наука открыла заново, что звук созидает материю? Что в основе материи лежат звуковые волны?

Каждый человек являет собой симфонию космических масштабов.

Важно, какие частоты мы проецируем в мир.

Излучая деструктивные электромагнитные волны, мы, люди, разрушаем окружающую природу, вызываем наводнения и землетрясения, наносим вред здоровью друг друга.

В то время как древние молитвы и песнопения, их ритм и мелодия ублаготворяют Землю и атмосферу, усиливают иммунитет у человека, вырабатываются гормоны здоровья и счастья. Поразительно, что это касается песен и молитв, текст которых тебе непонятен. Индийские мантры, суфийский зикр вызывают те же химические реакции в организме, раскрывают способности к долгожительству, жизнестойкости, влияют на генетические коды.

Данные акустической стереоскопии говорят о том, что ДНК имеет свою уникальную мелодию, цветущая роза издает звук, похожий на приглушенное гудение органа. Резонирующие тоны, исходящие из каждого атома или молекулы, вместе образуют гармонию. Вся природа существует в некоем огромном колебательном диапазоне звуков, который можно назвать песней жизни, хорошо отлаженным оркестром.

Язык обладает способностью порождать реальность.

Я желаю твоим читателям разыскать и прочитать книжки удивительного ученого, философа Альфреда Коржибски, основателя науки общая семантика, считавшего, что жизнь – это Текст и наша судьба складывается в точном соответствии с тем, что и как мы говорим.

Человек запускает в космос межпланетные корабли, научился фотографировать нейроны, создал технику на грани фантастики, успешно соединяет ее с живой тканью… Однако общение, отношения и взаимопонимание у нас по-прежнему на уровне средневековья. Мы конфликтуем, воюем, делимся на “своих” и “чужих”, выстраиваем искусственные иерархии, живем в плену иллюзий, предубеждений и трактовок. Наш общий друг писатель Даур Зантария горько шутил: “Надо ввести такое правило: если ты убил противника, ты должен его съесть. Это будет означать окончательное торжество над врагом”.

Как современно смотрится книга “Science and Sanity” („Наука и здравый рассудок”), написанная в 1933 году легендарным основателем общей семантики, одной из самых перспективных и спасительных для цивилизации дисциплин. Она ломает стереотипы, развенчивает аристотелевскую логику: “либо А, либо не А, другого не дано”.

Если бы Аристотель увидел, куда завела человечество его логика, какая бездна пролегла между категоричностью языка, “аристотелевской” традицией мышления – и куда более сложной многообразной реальностью, сколь ужасающие социальные катастрофы сотрясают мир благодаря его – когда-то прогрессивной – формулировке, он бы отрекся от своего изречения.

Кстати, у Стюарта Чейза, американского экономиста и социолога, есть книга с красноречивым названием “Тирания слов” („The Tyranny of Words”) о взаимоотношениях человека и языка: не только люди используют слова, но и слова используют людей.

Коржибски, видевший, что такое война, стремился дать человечеству инструмент для очищения взгляда на мир и осознания того, что люди борются не с реальными врагами, а со своими языковыми и мыслительными конструктами. Ведь изначально у людей нет причин ненавидеть друг друга. Враждебность и конфликты по большей части возникают субъективно – из индивидуальных трактовок.

Разные языки порою противоречат друг другу просто по методу отображения мира, по образу мысли, и семантический код, расширяющий сознание, целенаправленно объединяющий людей, который успешно искал философ, зовет нас задуматься над тем, что и как мы говорим и какие чувства стремимся выразить в словах.

Хотя человек, источающий дружелюбие к миру, я уж не говорю – любовь, даже особо не заморачиваясь, говоря на родном языке, виртуозно владеет этим кодом. Как тебе объяснял художник Нодар Цвижба:

– “Я тебя люблю” на абхазском звучит как “Хорошо тебя вижу”. “Небо” – “корова-мать”, “амра” – «солнце».

– А на арабском “амра” – это “женщина”, – сказал Сид.

– КАКАЯ РАЗНИЦА?! – воскликнул Нодар.

Вот таким я и вижу этот язык, который никогда не приведет к войне, а только к хорошему застолью.

Приезжай в сентябре, это лучшее время – море теплое и совсем не жарко.

Искренне –

Циала».