Леонид Бахнов «Всё ерунда, кроме свинга» Интервью с Мариной Москвиной

Леонид Бахнов.

Фото Леонида Тишкова

Леонид Бахнов: Когда мы с тобой познакомились, я, по правде говоря, и не думал, что знакомлюсь с человеком, чьи книги у меня будут регулярно просить почитать, а потом зачитывать.

Марина Москвина: Да, наступал Новый год, дело было в Малеевке, снега, снега… Моя армия несла великие потери на любовном фронте. Я покинула поля сражений, поселилась во флигеле, взяла напрокат деревянные лыжи с креплениями «Ротофелл» и громадными черными ботинками сорок первого размера, меньше не было, обернула газетами ноги, все это нацепила, вышла на улицу. И вдруг ты, незнакомый еще, возвращаешься из леса!.. Карлос Кастанеда, которого я тогда открыла для себя, безошибочно определил бы эту встречу как свидание ищущего путь с космическим союзником.

Л.Б.: Не знаю, помнишь ли ты, что у космического союзника вся борода была в сосульках, а в руках он тащил сломанную лыжу?.. Той зимой ты сочиняла повесть «Не наступите на жука». Она была напечатана в журнале «Пионер», и я знаю детей, причем в разных городах, которые уже выросли, но по сей день хранят те номера журнала в диванах и тумбочках. Тогда все считали тебя детским писателем… А ты сама?

М.М.: Я заблудилась, Лёнь, в этом мире и уже не понимаю, к какой категории населения себя отнести: к детям, старикам, женщинам или кому еще. Удалось ли мне что-либо сочинить исключительно для детей? Я пишу как бог на душу положит, не имея в виду конкретного адресата, а просто рассказываю о своей жизни, что было и чего не было. Кому-нибудь да пригодится. И детям, конечно, перепало! По правде говоря, во взрослых повестях и романах я тоже обращаюсь к людям, которые помнят о своем детстве, не упускают его из виду. Бывает, напишется такая вещь – ребенок поймет одно, хотя нутром почует, там есть какой-то секрет, который он пока не просек, взрослый нырнет поглубже. Специализация здесь, как и повсюду – выглядит слегка однобоко.

Сергей Михалков – Валентину Берестову:

– Валя, почитай! Г-гениально, з-здорово, з-замечательно… Валя, а теперь прочитай, ч-чтобы МНЕ было инт-тересно…

Или другой случай – полярный: на книжном фестивале один французский издатель, выступая перед первоклассниками, на протяжении сорока минут рассказывал о своих занудных издательских проблемах, конфликтах с начальством, каких-то организационных обломах, финансовых неурядицах и пр. Да еще с последовательным переводом. Я очень удивлялась: он что, не понял, что перед ним дети? Наверное, подумал, это взрослые русские так выглядят…

Л.Б.: Положим, лично мне ты однажды рассказывала, как и когда начала писать. Но кто-то, может быть, не в курсе? И еще: я знаю, с каким трепетом ты произносишь имена тех, кого числишь своими учителями. Давай еще раз.

М.М.: На семинар молодых писателей, который вели Яков Аким и Юрий Сотник, к нам иногда приходил Юрий Коваль. Вот ты представь, каково было слышать от Коваля:

– Ничего сногсшибательного…

Или:

– Тут есть привет, который некому передать.

– Чудовищно усатый рассказ, – он говорил кому-то неодобрительно.

А чего стоит его коронная фраза: «Стоило бы писать погениальней…»

Чуть ли не сигнал своей первой книжки, который мне самой-то дали на время – показать родителям, я почтительно преподнесла в ЦДЛ Юрию Ковалю. Он ее тут же в трубочку свернул, бурно ею жестикулировал, почесывался, дирижировал, кого-то окликнув, постучал по плечу, кому-то дал по башке, потом вдруг опомнился и спрашивает:

– Слушай, ничего, что я твою книгу… скатал в рулон?

Впрочем, Коваль со свойственной ему щедростью открыл свой самый главный секрет: «Пишите о вечном вечными словами».

Открыть-то открыл, да только как им воспользоваться?

Л. Б.: Роман, который ты сейчас пишешь, посвящен твоим предкам – это продолжение «Мусорной корзины для Алмазной сутры»?

М.М.: В каком-то смысле да, – и тут и там, да и вообще повсюду пытаюсь я понять, кто – человек в центре толпы теней, которого я отчего-то считаю собой? Какими путями он двигался на эту Землю, что этому предшествовало, сколько людей должны были выжить, встретиться и полюбить друг друга. Тем более мама оставила мне в наследство сундук с сокровищами деда, полный дорогих ему вещей: стопок удостоверений и мандатов, свидетельств на право ношения огнестрельного оружия – револьвера системы парабеллум за номером 2929 (револьвер вместе с шашкой Люся успела сдать в Музей Революции как раз перед самым его упразднением), документов, фотографий, рисунков. Сундук свой старик пронес сквозь тьму времен, войну и перемену мест. Пробил час – я в него нырнула, и, знаешь, невозможно дотронуться ни до чего, чтобы это не отозвалось сквозь поколения. Герои моего романа материализуются, расхаживают по дому, рассказывают разные подробности, порой ошеломляющие, и эти связи и контакты с ушедшими людьми и временами окрашивают сны мои во сне и наяву. Роман романом, а сундук Степана я велю своим потомкам хранить в веках, кто сколько сдюжит. Как «Вояджера» во Вселенную с голосами Земли, я отправлю этот сундук, намагниченный мистерией бытия, в далекое будущее.

Л.Б.: Так это будет «Калевала»?

М.М.: Еще какая! И чем она страшна – батальными сценами. Я рою землю носом, подробнейше все изучаю: одна битва при Танненберге в начале Первой мировой в Пруссии чего стоит! Или оборона крепости Осовец. А чуть доходит до дела – буксую и зову на помощь Тишкова. Тот храбро садится за компьютер и описывает батальное полотно, словно художник Верещагин. Главное, лепит от фонаря, но в результате так получается – как будто он все это видел своими глазами. Я только его прошу, чтобы он писал не как Горький, а как Платонов, а он утверждает, что Горький был великим новатором, о чем свидетельствует первая фраза романа «Мать».

Л.Б.: Только батальные?

М.М.: Не только. Еще мне как писателю с довольно-таки радужной палитрой катастрофически не по плечу тяжелые ранения и гибель моих персонажей. Завидую Курту Воннегуту, который в «Бойне номер пять, или Крестовом походе детей» – когда кто-то умирал, он вместо этого писал «Такие дела». Помнишь момент, когда при обстреле Лейпцига он повторяет как заведенный: «Такие дела. Такие дела. Такие дела». Гениальная находка. А как иначе? Война.

Недавно я в очередной раз собралась переложить эту ношу на плечи Тишкову, но он отказался. «Слишком тяжело, – говорит. – И потом, – он скромно заметил, – такие вещи должен писать профессиональный писатель, а не какой-нибудь графоман…»

И добавил: «…заезжий».

Л.Б.: В чем тебе, вернее, твоей прозе не откажешь – это в природном оптимизме. Умираю от зависти! Он действительно природный или ты это драгоценное качество сама в себе воспитывала и культивировала?

М.М.: Абсолютно природный, причем наследственный. Это вошло с молоком матери, с переполненными смехом и радостью генами дедов и отца.

У нас был огромный родовой клан, переживший войны и революции, свинцовую историю нашей страны. И при этом каждый обладал потрясающим чувством юмора.

Мне так повезло, я всю жизнь вижу перед собой смеющихся людей. Я младшая в семье, меня все любили. Я выросла, защищенная от холодных ветров, под крылом удивительно прекрасных птиц высо-окого полета. Они и меня ставили на крыло, наделив веселым нравом.

Нам, Лёня Бахнов, сын Владлена Бахнова, легко быть оптимистами, тут нет нашей заслуги. Зато с огромным уважением, даже почтительно гляжу я на человека, который, не имея этого обстоятельства как некой данности, угрюмо, самостоятельно, назло всем врагам, воспитывает и культивирует в себе радость, внутренний смех, веселье сердечное. Это я считаю подвигом в миру.

Л.Б.: По правде сказать, мой отец, писатель-сатирик, отнюдь не был таким уж оптимистом. Скорее наоборот. Это он на людях сверкал остроумием, выдавал разные, как он называл, «пёрлы». Поэтому его и считали большим весельчаком. А дома он если и улыбался, то по большим, одному ему ведомым праздникам… Но поехали дальше. Как и твоя собака, мы с тобой любим джаз. Наверное, за одно и то же – за импровизацию. В. П. Аксенов считал джазовым писателем Ю. Казакова. Я считаю джазовым писателем М. Москвину, которая свингует, даже описывая свои путешествия по разным странам. Если хочешь, попробуй меня разубедить.

М.М.: Зачем же мне разубеждать тебя в очевидном? То, что мы играем, и есть жизнь, говорил Армстронг. Ни с чем не сравнимый опыт – наблюдать, как рождается музыка или картина, я уж не говорю – роман.

Я смотрела фильм о блистательном Эдди Рознере. Он обладал феноменальной способностью одновременно играть на двух трубах. «Я артист, я должен, улыбаясь, умереть на сцене», – сказал Рознер – и словно в воду глядел. Следующий кадр – по дороге идут заключенные с пилами, топорами, лопатами. Снег, ветер, лесоповал. А он, замотанный в какое-то тряпье, играет им на трубе, стоя на обочине дороги.

«Все ерунда, кроме свинга» – чья композиция, Лёня? Молодец: Дюка Эллингтона. Я видела его еще школьницей на концерте в «Лужниках». Он выходил и улыбался, а все тащились от его присутствия. Он и сейчас улыбается – с Каунтом Бэйси, Майлсом Дэвисом, Рэем Чарлзом, Диззи Гиллеспи, мерцая в бесконечности моего существа. Мне страшно близки эти люди. С их отношением к жизни, к Богу, к смерти. Они телом чувствовали, что божественное может скрываться где угодно, оно повсюду. Концерт памяти Луи Армстронга. Заключительное выступление Эллы Фицджеральд. Она поет своим низким хрипловатым голосом: «Ты здесь, Луи, я не верю, что тебя нет! Ты же с нами, ответь…» И – то ли из динамика, то ли с неба, то ли бог его знает откуда – послышалось его непревзойденное:

– О, yes!..

Л.Б.: Какие имена, Марина! Душа поет. Кстати, об Эллингтоне. Похоже, мы с тобой были на одном концерте. Могу поспорить, это было осенью 1971 года. В сентябре, максимум – в октябре.

М.М.: Ну и память!

Л.Б.: Сейчас объясню. Не могу удержаться и не рассказать. Я только-только окончил институт и по распределению попал в одну из московских школ – словесником. Первые уроки, представляешь? А тут концерт Эллингтона. Тогда ведь джазистов вообще не приглашали, тем более американских, тем более такого класса. Может, единственный случай в жизни. Не побывать на таком концерте, а?! В общем, отстоял я в воскресенье с лиловым номером на руке шесть часов в очереди за билетом и, естественно, ничего не купил. А как раз в ту пору я подружился с замечательным человеком, уже пожилым, тоже большим любителем джаза и старинных романсов. Как он их исполнял!.. Кстати, он был братом знаменитой Татьяны Пельтцер. А его жена работала со мной в одной школе, преподавала биологию. Так вот, вечером прихожу к ним, рассказываю о своей беде. «Тамара, – говорит он жене и по совместительству моей коллеге, – а не позвонить ли нам Фирочке, а?» И эта Фирочка, представь, волшебным образом устраивает билет. Какие там шесть часов – полминуты понадобилось. Есть, правда, одна проблема: концерт дневной, у меня в это время уроки. «Ерунда, – говорит Тамара, – я тебя подменю».

Словом, сижу я в «Лужниках», до сцены рукой подать, а там – ну, просто сонмище звезд, ведь каждый в этом оркестре сам по себе знаменитость, чистейшей музыки чистейший образец. Дюк Эллингтон в малиновом пиджаке (тогда никто таких не носил), седой, прямой, высокий… Действительно, герцог. Он, бедняга, простужен был, и на рояле лежал носовой платок, в который он то и дело сморкался в свободное от личных импровизаций время. В общем, кайф, мечта, не то слово!

На следующий день раненько утром я уже в учительской раздевалке. В ушах все еще то ли «Караван», то ли «Настроение индиго». Только замечаю: все на меня как-то странно посматривают. Но молчат. Наконец Светлана Ильинична, математичка, не выдерживает. «Вчера приходили из районо, – шепчет. – Работу молодых специалистов проверять. Зашли к вам в класс – а там Тамара Михайловна. Спрашивает вашего Старостенко: “Кто такой воробей?” А тот отвечает: “Птица. Из семейства порхатых”…»

Стыдно, конечно, Марина, что я променял исполнение профессиональных обязанностей согласно школьному расписанию на концерт великого музыканта. Не говоря уже о том, что подвел директора школы, милейшую Калерию Федотовну. Да и Тамаре, кажется, досталось. Но, честно говоря, я думаю, что не попади я на тот концерт – как-то по-другому сложилась бы моя духовная биография. А может, и даже физическая…

М.М.: Ты прямо буддист…

Л.Б.: Про себя не знаю. А вот про тебя как раз собирался спросить. Нынче модно слово «позиционировать». Так вот, ты часто позиционируешь себя как буддистку – не поймешь, когда с иронией, когда без. Не говоря уже о том, что постоянно ссылаешься на разные сутры и даже используешь это слово в названиях своих вещей – «Мусорная корзина для Алмазной сутры». Ты действительно ощущаешь себя буддисткой?

М.М.: О, Лёнь, буддист – это звучит гордо. Но в буддизме, особенно в дзен-буддизме, не дадут особо заважничать, получишь затрещину. Есть такая древняя история, ее уважительно передают из поколения в поколение. По дороге шагают двое. Один, нагоняя другого:

– Почтенный человек!

Другой останавливается, оборачивается.

– Идиот! – говорит первый, проходя мимо.

И вот многие века толкователи, ученые, исследователи дзен пытаются понять, в чем дело. Почему тот сказал «Идиот», хотя только что сам окликнул идущего впереди господина? А это коан, задача, не подразумевающая ответа. Можно засмеяться, хлопнуть себя по лбу, ахнуть, расплакаться, обнять и поцеловать мир, но ПОНЯТЬ – невозможно.

Или еще. В древнейшем монастырском саду камней Рёандзи на белом гравии – группы валунов по два, пять, три, два, три… Всего пятнадцать штук. Но как бы ты ни двигался по веранде – я сама проверяла, когда была в Японии, – вправо, влево, где ни остановишься, в любой точке из пятнадцати камней видны только четырнадцать!

Просто счастье слышать, как тебя насмешливо окликают из незапамятной древности: Эй, Маринка! Что ты знаешь о Реальности? О Боге, о любви? Об этом таинственном Существовании? Да КТО ТЫ в конце концов?

А ты ни черта не знаешь о том, что имеет хоть какую-то ценность.

Примерно об этом Будда проповедовал Сутру Сердца под скалой грифов. У многих слушателей случился сердечный приступ. Он звал войти в такую полноту видения, где каждый фрагмент имеет смысл, каждая темнота – свет, где человек в своей земной жизни – просто берег космического океана, а медитация – погружение в океан, сущность бытия.

Все это по непонятным причинам заставляет звенеть колокольчик в моем сердце. Хотя недавно я перебирала детские фотографии и на одной обнаружила надпись, давным-давно сделанную директором школьного клуба интернациональной дружбы имени Рабиндраната Тагора: «Марина! Пусть Тагор всегда будет в твоей душе и в твоей жизни!..»

Л.Б.: Ну ты и послушная!.. Вот о верности заветам мы сейчас и поговорим. В смысле о постоянстве. По-моему, твой основной жанр – это миф. Миф о Японии, Индии, Непале… Мифы о твоей семье и друзьях… Очень симпатичные, надо сказать, мифы получаются. После них хочется жить и дышать полной грудью. Ты сама-то сознаёшь, что творишь мифы? И вообще: каково у тебя соотношение вымысла и реальности? От чего ты отталкиваешься?

М.М.: Разве я мифотворец? Что ты! Иногда радуга нам кажется трехцветной, но она все равно семицветная, даже если не улавливаешь остальные цвета. А когда воспринимаешь мир, я уж не говорю во всем великолепии, а хотя бы чуть пристальней, чем обычно, тут и боги появляются, и жители подземных миров, и человеку становятся по силам волшебные свершения.

За что мы ценим писателей и художников с каким-то не таким взглядом? За то, что каждый новый взгляд трансформирует мир. Тогда лес наполняется неизвестными породами деревьев, и все становится открытием. Это как любовь просто так ко всему. Кстати, отличный пример истинного и ложно истолкованного реализма приводит мой любимый английский писатель Гилберт Кит Честертон. Он вспоминает рассказ о том, как кто-то мастерски верещал и хрюкал, и все его за это страшно ценили, а его соперника, спрятавшего настоящую свинью, безжалостно освистали. Слушатели, пишет он, тонко разбирались в искусстве. Обыкновенную свинью они могли увидеть и в свинарнике. Они пришли за другим. Они пришли узнать, что именно художник считает сутью свиньи, достойной преувеличения. Им нужна была свинья, увиденная человеком искусства, глазами его души!

Л.Б.: Вот чем мне нравится сэр Гилберт Кит – никогда не поймешь, шутит он или серьезно? Я сколько раз пробовал определить направление, в котором работаешь ты, Дина Рубина, Валерий Попов, наверное, кто-то еще, начиная с Довлатова. А ты как-нибудь его определяешь?

М.М.: Спасибо, что ты поставил меня в ряд таких замечательных писателей.

Я тебе так скажу: СВЕЖО ПИСАТЬ – мой закон и девиз!

А кто действительно творит невиданные миры – это муж мой Тишков, и они витают, материализуются, просачиваются из нашей квартиры во Вселенную с его легкой руки – Даблоиды, Космические Водолазы, Живущие в Хоботе…

Л.Б.: Вот как раз об этом я и говорю. Один из Лёниных Космических Водолазов действительно высочился из вашей квартиры и просочился в мою. Только прибыл он в нее не из Вселенной, а Лёня просто передал его мне из рук в руки как подарок на день рождения, помнишь?.. Ладно. Художник Тишков у тебя – то папа Миша в «Моей собаке…», то Лёвик в «Гении безответной любви», то Кеша в «Романе с Луной», а в повестях-странствиях – просто Лёня, и все тут. Столь мифологизируемый, он по жизни как, не бунтует?

М.М.: В своем бесконечном потоке творчества Тишков крутится, как щепка в водовороте. Эти водолазы, русалки, врачи, птицы, охотники, доярки, моряки – и черный юмор во всем его разнообразии заполняют вокруг мое жизненное пространство.

Приходится жить, смеясь и плача, глядя из-под руки, как Тишков, словно герой собственных карикатур, легко шагает по летящим птицам вглубь белого листа и сам выбирает для себя – перешагнуть через горизонт или не рисовать его вообще.

Л.Б.: Ты пишешь книжки, Лёня их оформляет. Лёня придумывает даблоид, красную большую ногу с маленькой головой, а ты занимаешься носочно-сборочным производством. Он придумывает «макаронную» выставку, а ты клеишь башни и людей из макарон. Такое, понимаешь, соавторство. Помнишь, Ильф и Петров писали, как они работают? А как работаете вы? Похоже, полная гармония. Вы к этому долго шли или у вас такая кама получилась с самого утра?

М.М.: Я к носочному производству пришла очень быстро. Когда ставили спектакль «Даблоиды» в Стокгольме, для сцены подвига ефрейтора Крюкова мной были изготовлены замшевая печень в цветах, трикотажная рука телесного цвета и большое бархатное сердце, с венами и артериями. Эти объекты плавно спланировали на авансцену, когда герой подорвался на мине, окруженный даблоидами, чем опять же украсили действие.

Л.Б.: Ладно, оставим в покое вашу идеальную семью, поговорим о вещах более земных. Ты рисуешь картины, играешь на гитаре, связала мне расписной жилет. Кстати, ты обещала рукава лет 10 тому назад, где ж они? Ты что, хочешь стать Леонардой да Винчей наших дней?

М. М.: Помнишь, у Ричарда Баха в повести «Приключения Мессии, который Мессией быть не хотел» один герой говорит другому: «Представь себе: кто-то подходит к Иисусу, протягивает ему гитару, а он отвечает: «Я не умею играть». Или кто-то заговорил по-персидски. Ты что думаешь, Учитель, стоящий своей ауры, не понял бы, что он говорит?» – «Так ты правда знаешь все?» – «Конечно. И ты тоже. Я просто знаю, что я знаю. Откажись от всех своих запретов и ограничений, а также от веры в то, что ты что-то не умеешь. Дотронься до вещи так, словно она часть твоей жизни… А так оно и есть…»

Л. Б.: Ты много ездишь, общаешься с разными людьми. А как насчет тяги к одиночеству? Что ты делаешь, когда хочешь остаться наедине с собой?

М.М.: Все мои разъезды и общение – это верхушка огромного айсберга одинокого времяпрепровождения в полнейшей тишине. У меня такая тишина! Тут пришел мастер компьютер починять, сел ко мне за стол, а я на диване, шью папе одну большую шапку из двух маленьких. Вдруг смотрю, а он уронил голову на клавиатуру и спит. Я его не бужу, молча шью шапку. Он просыпается и смущенно говорит:

– Вы извините, у вас такая тишина, я прямо не выдерживаю. Можно хотя бы радио включить?

Л. Б.: Тогда включаем радио! Как без него? Оно в твоей жизни особая песнь. Расскажи о передаче, которая называлась «В компании Марины Москвиной». Там было все – и шутки юмора, и серьезный разговор, джаз там играл, да весь твой крутой замес звучал натуральным горячим джазом!

М.М.: Такая была задумка, хотя иначе у меня и не вышло бы: жизнь автора – как резонанс оркестра Вселенной, некой умопомрачительной композиции, где у каждого свой «соул» и свой «стайл». Что не исключает, конечно, свинга и джазовой импровизации.

Если мы хоть на миг прислушаемся к самим себе – услышим неподражаемые ритмы: удары пульса и сердца, вдохи и выдохи. Дыхание проявляется как голос, в голосовом потоке рождается слово. Это наша внутренняя музыка, все наше существо – это музыка. И Существование, конечно, тоже. Не зря Луи Армстронг говорил: «Воздух так наполнен звуком, что стоит поднести к губам трубу, и она заиграет сама собой».

Я встречалась с уникальными людьми, беседуя о жизни, о любви, об искусстве, о странствиях, о старости, о страсти, о смерти, о бессмертии, о просветлении. И с какими людьми! Режиссер Резо Габриадзе, философ Георгий Гачев, незабвенная Рина Зеленая, Юрий Никулин, джазовый пианист Михаил Альперин, руководитель первого хосписа в России Андрей Гнездилов, поэт Андрей Туркин, анатом Лев Этинген, писатель Юрий Коваль… Некоторых из них сейчас нет на Земле, но уже навсегда остались их голоса.

Л.Б.: А можно это где-то послушать? Уверен, что многие бы не отказались заиметь такой диск. Твоя передача длилась сорок пять минут, но там было столько драйва, что все казалось мало.

М. М.: Есть цифровая запись этих программ. Но каждая из них вбирает в себя столько музыки, притч, поэзии, песен, историй и анекдотов, невесть откуда взявшихся, – чтобы встретиться с каждым участником этой фантасмагории и спросить разрешение на выпуск многотиражного диска, мне придется обойти весь Земной шар.

Л. Б.: Кажется, для тебя это несложно. Ты часто выступаешь перед различными слоями населения, ведешь семинары и мастер-классы, сочинила, я посмотрю, целый учебник по радиожурналистике. Чувствуешь ли ты себя учителем с большой буквы У?

М. М.: Ты сам ведешь семинары и прекрасно знаешь: научить таким вещам нельзя, можно только научиться. Как в том анекдоте: идет мужик по пустыне, изнывает от жажды. Видит, стоит кувшин, открыл, а из кувшина вылетает джинн.

– Что прикажешь, мой господин?

– Хочу домой.

– Пошли.

– Я быстро хочу.

– Ну, тогда побежали…