«Воспоминание об Альгамбре»

Обычный рабочий момент вверг меня в смятение и депрессию. Я решила завязать с журналистикой. Мне хотелось чего-то безвременного и бесформенного в своем сверкании. Поэтому однажды, увидев объявление, что на стройке требуются маляры и штукатуры, заглянула в контору и попросилась на должность маляра.

Живо представила: я в рабочей спецовке, вся в краске, с огромной малярной кистью в люльке на тросах воспаряю в необозримую высь, мой громогласный смех разносится по объекту, и в меня по уши влюбляется хороший парень, каменщик или штукатур, который тонко чувствует поэзию, играет на гитаре и записан в… Чеховскую библиотеку.

Я мужественно прошла медкомиссию, оформила документы и отправилась к прорабу Харитонычу. Тот окинул меня беспощадным взором и сказал:

– Ты нам не подходишь.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что, – ответил мудрый Харитоныч в кепке-восьмиклинке, телогрейке и сапогах, перемазанных глиной, – если я буду брать в бригаду таких, как ты, у меня будет повышенная текучка кадров.

Тогда я вернулась к старому доброму намерению стать актрисой.

В школе на конкурсах чтецов я занимала исключительно первые места. В городском Дворце пионеров председатель жюри, удивленный тем, как я, энергично жестикулируя, шпарю немаленькую поэму Эдуарда Багрицкого «Смерть пионерки», даже спросил меня:

– Девочка, а где у тебя работают родители?

– На радио, – ответила я с гордостью.

– А-а-а, тогда понятно, – протянул он разочарованно.

Думал, перед ним самородок, вундеркинд…

– Да у нее мама на радио уборщицей работает! – крикнул наш учитель по литературе, дабы не выпустить из рук наклюнувшуюся победу.

Люся очень смеялась. Хотя она и правда готовила со мной все номера, водила на прослушивания, каким-то чудом протащила меня на третий тур в Щепкинском училище – декан актерского факультета Михаил Новохижин был ее хорошим приятелем. Впрочем, он ей посоветовал не травмировать лишний раз мою психику:

– Понимаешь, – объяснил он ей, – в Щепкинском (Малый театр) есть специальная «разнарядка» на героинь, а твоя Маринка – с ног до головы «характерная», так что Гоголева с Царевым на нее даже смотреть не будут.

Сама Люся, в сорок пятом году вернувшись с фронта, поступила в университет на филфак, и тут же ее приняли в училище МХАТ. Но бабушка не разрешила бросить университет. Поэтому Люся пыталась выполнить любые мои сумасбродные мечты.

У нее был друг Михаил Злотников, режиссер цирка. Злотников познакомил ее с силовым жонглером Жеребцовым, и тот в нее без памяти влюбился. Он ей звонил, они подолгу разговаривали по телефону, Жеребцов Люсю часто в цирк приглашал – к неудовольствию Льва.

Однажды, рассказывала Люся, она с Жеребцовым возвращалась с представления. Навстречу им двигалась компания подгулявших молодых людей. В нормальной жизни, не на арене, Жеребцов не производил впечатления атлета: обычный мужчина среднего телосложения в твидовом пальто. Поэтому, когда самонадеянный шалопай, заслонив ему дорогу, внезапно отлетел на десять метров, уважительное «Ого!» пронеслось по всей честной компании. Главное, Люсин спутник даже не вытащил руки из карманов, только едва шевельнул плечом.

Так вот, силач Жеребцов и режиссер Злотников выразили готовность устроить меня в цирковое училище на эстрадное отделение. И для пущей важности привлекли к этому мероприятию гениального актера Сергея Филиппова, сыгравшего в кино не менее ста жуликов и проходимцев.

Несмотря на солидную группу поддержки, цирковое училище у меня не выгорело. Как в анекдоте Никулина: ночью из двух городов навстречу друг другу выходят два поезда и мчатся на всех парах, не подозревая, что едут по одной колее. И все-таки не встречаются.

– А знаете почему? – в этом месте Юрий Владимирович делал эффектную паузу. – Не судьба!

Тогда мать моя Люся, ни на кого не уповая, пристроила меня в Студенческий театр МГУ, где сама блистала в первые годы после войны.

Хотя мне далеко до Люсиной раскованности, яркости, отсутствия боязни быть смешной, Люся водила меня по театральным институтам, пока мне не исполнилось двадцать восемь лет – дальше у женщин не принимают документы. Но и в двадцать восемь меня спросили:

– Предположим, вы окончите наш институт, – кого же вы в таком возрасте собираетесь играть?

– Не волнуйтесь, – гордо ответила Люся. – Моя дочь создаст блистательную плеяду старушек.

В конце концов наш потрепанный штормами драккар нашел тихую пристань в молодежной студии театра ДК завода ЗИЛ, где мой артистический дар был оценен по достоинству: я получила главную роль сурового неподкупного прокурора в современной пьесе с публицистическим уклоном.

А когда я сама собралась стать матерью и прокурор начал с каждым месяцем все заметнее терять свои прокурорские очертания, Люся с огромным трудом выучила мою роль и заменила дочь на подмостках. Так что этот спектакль доигрывали уже вторым составом.

Впрочем, куда бы ни забрасывала меня судьба, Люся не прекращала приветливо обозревать окрестности: не подвернется ли что-нибудь еще более привлекательное, достойное нашего внимания?

Именно после моего фиаско с Юденичем, когда я оказалась как витязь на распутье, она где-то прочитала, что певица Елена Камбурова собирается открыть театр.

Господи, как мы воодушевились!

Если Камбурову показывали по телевизору – а это бывало ужасно редко, – мы сбегались к экрану всей семьей: Люся, мой старший брат Юрик и я (Лев у нас был тогда фанатом Эдиты Пьехи, а бабушка – Людмилы Зыкиной). Все в ней пленяло: глубокий, благородный голос, сдержанная манера исполнения, музыка, поэзия. Мы сопереживали каждому движению ее души. Кто тогда мог себе позволить петь Марину Цветаеву, Мандельштама, Пастернака? Разве что Бума Сандлер дома на рассвете. Она пела песни на стихи Окуджавы, Юрия Левитанского, Юлия Кима, Григория Поженяна, Юнны Мориц. Я ходила на ее сольный концерт в Университет на Ленинских горах – это были три часа, которые потрясли мир. Такого контакта артиста со своим зрителем я больше не встречала нигде и никогда.

Мы, конечно, понимали, что театр Камбуровой будет связан с песней, причем авторской песней в самом высоком смысле слова. Но это нас не смущало.

Тут надо бы рассказать, что мой брат Юрик с детства учил меня играть на гитаре. Он же самостоятельно осваивал инструмент, и не как я: три года – три аккорда. На одном дыхании, шквально, ураганно. Он и ночью мог вскочить и заиграть, и посреди обеда. У нас была очень простая гитара – за семь рублей.

Видя такое рвение, Люся купила ему хорошую чешскую гитару в магазине музыкальных инструментов на Неглинной. Он схватил ее и не выпускал из рук, пока не сбацал без запинки этюд-тремоло «Воспоминание об Альгамбре», «Легенду» Альбениса, «Аргентинскую мелодию» Марии Луизы Анидо, кое-что из репертуара Иванова-Крамского, Сеговии, я уж не говорю про «Пятый этюд» Джулиани.

Юрик учился в техникуме геодезии и картографии. А его лучший друг Саша Коленов работал в театре имени Пушкина осветителем. И у них был любимый спектакль «Романьола». Юрик тысячу раз смотрел его из ложи осветителя, притулившись на жестяном фонаре, и все мелодии из спектакля подобрал на гитаре. А вечерами играл во дворе, напевая по-итальянски «Се риди примавэйро…». В спектакле песни исполняли по-итальянски. Они с Коленовым запомнили на слух, наверняка перевирали, но выглядело внушительно. Им все хотелось спеть настоящему итальянцу, понял бы он что-нибудь?

Как-то в театре имени Пушкина заболел гитарист, и Коленов поклялся, что приведет замену – нашего Юрика. Все страшно обрадовались, а то пришлось бы отменять спектакль.

Я помню, как Юрик ругался и топал ногами, а Коленов оправдывался:

– Что тут такого? Ты же играешь все это.

– Но как? Трын-брын! Там ведь надо профессионально!

– Подрепетируешь! Вот я тебе ноты принес. До вечера еще времени – о-го-го!

Ни жив ни мертв, он все-таки пошел. И сыграл. С тех пор они играли по очереди – то Юрик, то театральный гитарист Серега.

Конечно, мы с Люсей явились – не запылились.

Меня, правда, не пускали: на вечерние спектакли детям до шестнадцати не разрешалось. А мне тогда было десять лет. Но Люся всех уговорила.

Коленов нас мигом увидел со своей верхотуры. И подал знак Юрику.

Зал был залит электрическим светом, нарядная публика входила и устраивалась в бархатных креслах. Юрик, в белой рубашке при галстуке, с гитарой – в ложе справа над сценой.

А уж мы с Люсей нарядились! Она в импортном розовом костюмчике – из Парижа, распространяя аромат «Шанель № 5». Я – в новой белой юбке шерстяной в складочку с бретелечками. Мы уселись в партере – прямо посередине, я стала крутить головой и отчаянно махать – то Коленову, то Юрику, буйно афишируя наше близкое знакомство.

Потом прозвенел второй звонок. Юрик проверил звукосниматель на гитаре. Подключился к динамикам.

Третий звонок. Свет стал медленно гаснуть. Коленов направил на занавес голубовато-лунный луч. Юрик начал потихоньку играть очень грустный пролог. На просцениум вышла Доменика в черном покрывале: «Диду э гвори амальяти, профинандо де круну…» – такие слова или что-то похожее говорила она под музыку, наверное, молилась.

Тут занавес открылся, и солнце, как настоящее, ворвалось в зрительный зал. Юрик внимательно следил за действием: крестьяне танцуют на празднике урожая, а вот и грузовичок-библиотечка, сейчас Чечилия будет петь под его аккомпанемент свою сумасшедшую песенку-тарантеллу: «Се риди – примавэйро…» А теперь вальс… Юрик играл его для Чечилии и Микеле, а они медленно кружились и влюбленно смотрели друг другу в глаза.

– Что ты будешь делать, Микеле, если камень свалится на наши головы разом? Ты испугаешься? – спрашивала Чечилия.

– Если ОНА свалится на наши головы… – отвечал Микеле.

– Почему ты говоришь «она», ведь камень мужского рода…

– Я говорю – ОНА… Я говорю – ОНА… Я говорю – ОНА…

А потом как закричит:

– Чечилия!!! – схватил ее, прижал к себе, как будто и правда ей на голову сейчас обрушится камень.

Так началась их любовь.

Вместе с Микеле я любила Чечилию и дрожала от страха, когда Доменика отстранила ее ладонь: «Нет, я не буду тебе гадать». И волосы шевелились у меня на голове от страшного пророчества старухи: «Им обоим смерть на горбатом мосту».

В конце спектакля, когда Чечилия выкрикивала: «Я хочу быть красивой. Микеле любил, когда я была красивая. И я хочу, чтобы вы запомнили меня такой!» – наш Юрик что есть силы ударил по струнам, а Чечилия плясала и пела, и автоматная очередь обрывала ее песню и его игру.

И это было не все. Еще предстоял финал.

– Там-та-там, та-та-та-та-та-та-та-та, там-та-там… – играл Юрик.

Опускался занавес. На темном фоне в круге света Доменика снова говорила свои непонятные роковые слова.

В зрительном зале вспыхнул свет. Разразилась буря аплодисментов. Это был счастливейший момент нашей жизни, Люся очень здорово описала его в своей книжке «Дядя Визбор – мой кумир». Я тоже, когда выросла, описала его в своей повести «Не наступите на жука». Вернее, слово в слово списала у Люси. Она мне потом сказала: «Ты что ж ничего не изменила? Смотри, больше ни у кого так не списывай. А то получишь по шапке».

И вот я снова Люсиными словами рассказываю о «Романьоле».

Это была величайшая победа в истории театра, всего театрального искусства, итальянского драматурга Луиджи Скуарцина, переводчика Богемского (литературная обработка, между прочим, Михаила Светлова), влюбленных в «Романьолу» актеров, композитора Колмановского, главного режиссера театра Бориса Равенских, нашего Юрика и Сашки Коленова, – если единственный, по недоразумению впущенный к ним на спектакль ребенок испытал такой силы катарсис, такой могучий восторг перед победой истинной и вечной любви над разлукой, войной, даже самой смертью, настолько забыл о себе и об окружающем обыденном мире, что просто-напросто обкакался.

Люся сразу почуяла неладное, схватила меня, поволокла к выходу, омыла в семи водах, ведь надо было успеть до антракта – когда народ хлынет в буфет и в туалет.

Кадр из телефильма «Мой дед – мой современник» 1964 г. про моего деда Степана Захарова по сценарию Люси Москвиной, чем-то похожий на кадр из фильма Марлена Хуциева «Застава Ильича» – такой же прозрачный, весенний, из времени «оттепели».

Юрик обладал колоссальной ритмической отвагой. Он с лету воспроизводил любую мелодию по слуху, особенно «Beatles», как скворец!

По Люсиной наводке с ансамблем он поехал сниматься в телепередаче «Алло, мы ищем таланты!». Первоначально его квартет назывался «Веселые сперматозоиды», но кто б их выпустил на экран с таким наименованием! Поэтому на вопрос, как называется группа, Юра с ходу ответил: «Сверчок». По аналогии с «Жуками».

Все это я к тому, что и у меня была кое-какая школа игры на шестиструнной гитаре. Я тоже распевала песни Булата Окуджавы, Редьярда Киплинга, Александра Галича. Поэтому смело могла предлагать свою кандидатуру театру Камбуровой в качестве хотя и неказистого, но рыцаря духа и света.

Отец мой Лев был в ужасе от нашего легкомыслия. Он-то помнил, каких трудов и заоблачных пируэтов нам стоило мое поступление в МГУ. А мы с Люсей, как бабочки, готовы снова лететь на огонь. Люся только не велела сразу признаваться Елене Камбуровой, зачем я звоню.

– Начни издалека, – она учила меня. – Спроси, нельзя ли взять интервью о новом театре? …А заодно действительно сделай передачу.

Мы раздобыли телефон, и я позвонила:

– Алло? – произнесла Камбурова встревоженным голосом, таившим в себе термоядерную мощь.

– Здравствуйте, Лена! – сказала я. – Ходят слухи, что вы собираетесь открыть театр?

– О чем вы говорите, – она грустно отозвалась. – Сейчас о театре и речи быть не может.

– А я читала, вы хотите…

– Хочу. Но кто ж мне разрешит?

И такая печаль была в ее голосе, что я сказала бодро:

– Ну тогда я сделаю передачу – о вас.

Она почему-то ответила:

– Не выйдет.

Потом мне объясняли, вроде Камбурова подписала какую-то мятежную петицию – то ли в защиту прав человека, то ли против того, чтобы вводить наши войска куда ни попадя…

– Эт-то мы еще посмотрим! – я почувствовала себя Дон Кихотом с медным тазом на голове, скачущим защищать свою несравненную Дульсинею. – Где встречаемся?

– Я сегодня выступаю на вечере в Колонном зале. Так – сборная солянка… Можем встретиться в полшестого на «Площади Свердлова». Я буду в белом милицейском тулупе.

– Вот и я тоже, – обрадовалась я. У меня как раз белая дубленка-самопал, скорняк на станции Болшево продал из-под полы.

А сама подумала: «Да я вас и в космическом скафандре узнаю».

В метро народу! Все с работы возвращаются. И в людском водовороте, никем не узнанная, поджидает меня певица Елена Камбурова.

Мы поприветствовали друг друга: я – восторженно, Камбурова – нейтрально. И зашагали в милицейских тулупах деловыми походками прямо в служебный вход Колонного зала. У нее на плече сумка с концертным костюмом. У меня «Репортер». Я на седьмом небе от счастья. А она, я вижу, мрачнее тучи.

Тут она мне и говорит:

– У меня аккомпаниатор заболел.

– Вот черт, – говорю, – а что же делать?

– Просить кого-нибудь придется. Как я этого не люблю!

– Кто ж любит, – сказала я понимающе.

Ну, мы пришли, скинули тулупы. И с места в карьер начали беспокоиться насчет аккомпаниатора. Все ходят довольные – Иосиф Кобзон, Лев Лещенко, Валентина Толкунова. А мы с Еленой Камбуровой все в заботах, глядим на них исподлобья и держимся особняком. Я даже не помню, поздоровались мы с кем-нибудь или нет. Как в разных мирах несоприкасающихся.

К нам вышла женщина – как говорится, без праздника в душе. И строго сказала:

– Давайте ноты, попробуем.

Камбурова протянула ноты и понуро поплелась за ней к роялю. Невооруженным глазом было заметно: эти люди не созданы друг для друга. Что и не замедлило подтвердиться.

Аккомпаниаторша играла то слишком громко, то не в меру акцентированно, то чересчур бравурно – словом, однозначно. Не было в ней трепетности, зыбкости, вот этой игры теней и лунного света, присущей Камбуровой, шелеста листвы или звука набегающей волны. И в то же время – темной глубины, безутешности, неутоленности. Короче, «Капли датского короля» в ее исполнении смотрелись обычной валерьянкой.

Я сидела в углу на столе и переживала за Камбурову. Она пробовала и так, и эдак, приноравливалась, обрывала и начинала сначала. Иногда она бросала на меня взгляд утопающего. А я ей подавала ответные знаки: мол, ничего, все образуется, только не надо отчаиваться. О, не так уж и плохо!

Хочется думать, ей было чуть легче оттого, что в эту трудную минуту на чужом для нее празднике, подчеркнуто официозном, в парадном, чрезмерно освещенном тяжелыми хрустальными люстрами, многолюдном Колонном зале, за кулисами, на обшарпанном столе, свесив ноги, сидел один человек, который ее понимал.

Расстроенная, рассерженная, Камбурова переоделась в бархатный костюм и шелковую кофту с жабо. Черным карандашом подвела глаза – вот и весь грим. Тут ее объявили. Она отправилась на сцену, а я в зрительный зал.

Это была полностью не ее публика. Неодолимая пропасть лежала между зрителями и певицей. Колонный зал показался мне драконом, которому привели на съедение принцессу.

Качает ночь в окне фонари,

но уже без тебя, Мари!

Светло и огни, к чему мне они

без тебя? Слышишь, Мари?..

Молитвы, сны, слова, алтари –

это все суета, Мари…

– пела Камбурова, будто потерявшаяся на огромной сцене, – песни из спектакля «Глазами клоуна» Генриха Бёлля. В них слышались и вызов, и мольба, и горечь, и неусыпная боль, нежность и какая-то светлая печаль. Однако публика громко разговаривала, кашляла, шуршала обертками от конфет…

Я включила магнитофон, пытаясь записать это удивительное пение, но оно почти не пробивалось сквозь глухую стену равнодушия зрительного зала.

Ваши надежды и ваши желания, зимние сны…

Ах, набирайтесь терпенья заранее, ждите весны!

Только весною в снегу обнаружится горстка травы,

Только весной кто-то кружится, кружится, кружится

…Без головы!..

В черном бархате она казалась нарисованной тушью на полях стихотворения чьей-то легкой рукой. Ее не слушают? Ну так что ж? Разве это важно? Стоит ли соловью заботиться о таких вещах? В кольце непонимания: впереди – «закрытая» публика, за спиной – беспонтовая аккомпаниаторша, ни к дереву прислониться, ни на камень опереться. Ясно, что пора сматывать удочки.

Но, возвысив голос, Камбурова запела «Песню клоуна»:

Я клоун,

    Я затейник

Я выбегаю на манеж не ради денег!

А просто

    Ради смеха:

Вот это клоун, вот потеха, вот чудной!..

Быть может,

    Когда я вот он –

Одной печалью станет меньше у кого-то.

Выходит ровным счетом

На свете больше станет радостью одной…

Увы, публика осталась безучастной к переживаниям доброго клоуна. Мало того, она откровенно заскучала. Хорошо что не затопала ногами, а ведь могла бы и помидором бросить. Вот такие простые, жестокие люди сидели в креслах Колонного зала Дома союзов.

Я скорее побежала за кулисы. Ни слова не говоря, мы с ней надели наши милицейские тулупы и стали спускаться с лестницы, а вслед нам неслось:

– Стою на полустаночке, в цветастом полушалочке, а ми-имо-о про-олетают поезда. А рельсы – так уж водится, за горизонтом сходятся, где-е ж вы, мои весенние года-а?

– Вот это они будут слушать, – горестно произнесла Камбурова с видом гонимого ветрами короля Лира.

Боюсь, того праздничного вечера в Колонном зале Дома союзов хватило, чтобы погасить мою иллюзию – мол, актрисой быть лучше, чем «трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете…».

Жаль, я тогда еще не слыхала о четырехкратном отрицании тибетского мудреца Нагарджуны:

– Ни это, ни то, ни оба, ни один из них.

* * *

Время ускорилось, возникло множество станций, где царят диджеи, сплошь прямая трансляция, обстановка на дорогах, реклама, сверхскоростной обзор событий, шутки, приветы.

Появились самые короткие видеоформаты: Vine – 6 секунд, Coub – до 10 секунд. В Instagram можно монтировать видео, держа палец на экране, – революция! Кажется, времена, когда медиа были сферой профессионалов, позади. Наступила эра нового социального софта. Фотография плюс небольшое текстовое пояснение – вот главный новый медийный жанр. И небольшие комментарии в придачу.

Даже не верится, что совсем недавно на кухнях страны царила радиоточка. Ты мог шинковать капусту и слушать неторопливый рассказ корреспондента о судьбе человека, реальную историю, которая вырастает до художественного обобщения, оставаясь рассказом о виденном и пережитом.

Это обладало особым строем и ритмом речи, образным языком, полифонией голосов, шумом ручья или вьюги, пением птиц, тонко подобранной музыкой, и бог весть сколько неуловимых нюансов таил в себе многодельный и благородный жанр, который сотворил в эфире журналист Аркадий Ревенко.

Капитан рыболовного судна, учитель, пасечник, плотник, восстанавливающий старинный деревянный храм, лесничий, дальнобойщики в «алмазном» городе Мирном, забайкальские охотники, обнинские атомщики – с любым человеком умел он найти общий язык, вкладывая в свою запись такую заинтересованность и любовь, что портативный магнитофон Аркадия Ревенко запечатлевал даже воздух, которым они дышали.

Сняться с места, ехать по бездорожью – на «газиках», на лошадях и мотоциклах, лететь на чем придется (с нежностью вспоминаю старые добрые четырехкрылые «кукурузники», дальневосточные вертолеты), на катерах, на моторках – по Оби, Ангаре, Енисею, Западной Двине, по Вишере, Мезени, по Амуру, Амударье…

Вечный поиск временного пристанища, голый номер гостиницы, дома крестьянина, общежития, ночлеги в избах и сельсоветах, а то и в машинах, а то и у костра, а то и в креслах вокзальных залов ожиданий или на затертых дерматиновых диванах местных радиокомитетов. Страх, который тебя охватывает в ночь перед записью в незнакомом городе. Первые коробки с магнитной лентой – кровная добыча!

Изменились технологии, но суть та же: вояжеры во Вселенной – вот кто мы такие, корреспонденты радио.

А дальше приходит пора сочинять авторский текст. И прежде всего – начало. В книге «Заповедное слово» Аркадий Ревенко пишет о начале: «Ты вдруг остаешься один-одинешенек перед листами чистой бумаги. И будто бесчисленное множество людей, тысячи, миллионы, приготовились слушать тебя, и ты уже на трибуне… и надо говорить».

С чего же начать передачу? Писатель Юрий Коваль мгновенно мог воспроизвести первую фразу любого своего рассказа или повести. Первая фраза – это как первый вдох ребенка, говорил он. Объем прозы зависит от глубины первого вздоха. Будучи истинной личностью Возрождения, Коваль внес ценный вклад в сокровищницу радио, прочитав свою повесть «Чистый Дор» дуэтом с непревзойденным радийным актером Владимиром Литвиновым (помните легендарный литвиновский зачин: «Здравствуй, дружок! Сегодня я расскажу тебе сказку…»).

Первые слова задают характер, тональность и колорит. И я не открою Америку, если скажу: каков человек, таково и начало его повествования.

«Не следует прибегать к эффектности, вычурности, острым неожиданностям. Начало передачи, – пишет Аркадий Ревенко, – должно быть самое простое, спокойное. Как мы начинаем рассказы в семейном или дружеском кругу? “Один раз был я в командировке в городе…”, “Сегодня прихожу на работу и…”»

При всем уважении к почитаемому с детства дяде Аркаше я бы так не начала ни за какие коврижки. Я люблю начинать азартно, темпераментно:

«Друзья! Пришла пора нам поговорить с вами о бессмертии. Сразу скажу: точно мне ничего не известно по этому вопросу, но он интересует меня не меньше, чем героя индийского сказания, юношу по имени Начикетас, который бесстрашно отыскал самого бога смерти Яму и спросил:

– Когда человек умирает, одни говорят, что он существует, другие – что его больше нет. Хотелось бы получить от тебя ответ.

И – о чудо! Сам Яма пришел в замешательство.

– Проси сыновей и внуков, которые жили бы по сто лет, – сказал он. – Проси скота, слонов, лошадей и золота! Проси земного царствования и какой хочешь долгой жизни. Но не спрашивай меня о тайне смерти.

– Все это придет и уйдет, – сказал Начикетас. – Разве мы сохраним богатства, взглянув тебе в лицо?

– Что ж, – сказал Яма. – Глупый выбирает наслаждения, а мудрец – совершенство.

И Смерть начала учить его тайнам жизни.

Разговор в моей передаче пойдет о реаниматологии, как вы, наверное, догадались».

А вот короткая увертюра, предваряющая программу о поездке моего героя в Америку:

«Есть такой анекдот: русская мышь получила визу в Америку. Ее друг Слон захотел составить ей компанию. Тогда мышь купила батон, разрезала его пополам и на каждом боку слона укрепила половинку. В Шереметьеве проверили бумаги мыши, багаж и ее пропустили. Слона остановили.

– Ваши документы? – спросили у него.

– Минуточку! – страшно возмутилась мышь. – Я что, не могу взять с собой бутерброд?»

Такие соприкосновения, а иногда столкновения разных почерков, разных подходов, приемов, стилей могут уживаться у полнейших единомышленников, даже если они приходятся друг другу мастером и последователем.

Фото Юрия Черных. Геодезисты. Дальний Восток

Меня учили музыке, фигурному катанию, английскому языку. Я была баловнем судьбы. А он – то где-то в Заполярье, то на Дальнем Востоке, то на Чукотке – шагал к неясно проступавшим в дали горным хребтам с теодолитом, мерил Землю, рисовал карты.

«Здравствуйте, родственники! – писал он нам с Севера. – Осень у нас кончилась – снег, холод. День сократился до просвета в заборе – сверкнет – и тьма-тьмущая. Восхищаться красотой тайги сейчас нет никакого желания. Закончили с грехом пополам один участок работ. На плотах по реке спустились в поселок. Бесплатно, удобно, не трясет. Ветер, правда, сильный был, все время сносило с русла. И холодно, правда, было, замерзли, как черти. Я пребываю в поселке, который расположен в живописной сердцевине тайги. Называется он – “5-й участок”. На “бродвее” вывешен лозунг: “Честным трудом оправдай оказанное тебе доверие”. Здесь живут расконвоированные заключенные. Пришли сюда за продуктами, а завтра снова в дорогу.

Мама, я все песни Визбора позабыл. Очень прошу тебя, напиши мне штуки четыре. Слова, например, вот таких песен: “Кончилось лето жаркое”, “Когда несчастье злое у парадного стоит”, “Разлука, разлука, дрожит в окне звезда”, “Замелькали между нами города”. А то я пою только “Вы слышите, грохочут сапоги”.

Юра

ноябрь 65».