15. Goldman Sachs Asset Management «Уверен, невидимая рука все еще здесь»

Фишер Блэк перешел из Массачусетского технологического института в Goldman Sachs в 1984 г. Вскоре после переезда в Нью-Йорк Блэк сделал одно из своих самых известных замечаний: «Рынки кажутся намного более эффективными из офисов банков на берегах реки Чарльз, штат Массачусетс, чем из офисов банков на берегах реки Гудзон, штат Нью-Йорк».

Саркастическое замечание Блэка было воспринято его коллегами в Goldman с одобрением. Goldman всегда был в числе самых агрессивных трейдеров Уолл-стрит, а агрессивная торговля не слишком вязалась с твердой приверженностью Блэка тому миру, кумирами которого были модель оценки капитальных активов и равновесие. Признание Блэком разницы между Уолл-стрит и Кеймбриджем, штат Массачусетс, вызвало вздох облегчения. И действительно, очень скоро Блэк возглавил работу по количественному моделированию широкого диапазона прибыльных стратегий на рынках инструментов с фиксированным доходом и рынках акций, а персонал Goldman понял, как нужно использовать сильные стороны Блэка и его необычные методы.

В 1986 г. Блэку пришлось проводить собеседование с человеком по имени Боб Литтерман, который претендовал на должность в департаменте по исследованиям инструментов с фиксированным доходом. Литтерман, имевший докторскую степень Миннесотского университета, преподавал в Массачусетском технологическом институте, однако его интересовала, главным образом, эконометрика, а точнее применение статистических методов в экономике и финансовом прогнозировании. Блэк скептически относился к эконометрике по той простой причине, что она не считала равновесие определяющей силой. Двумя годами позже в работе с вызывающим названием «Дефектность эконометрических моделей» он заявил буквально следующее: «Некоторые экономические показатели настолько трудно оценить количественно, что я называю их “ненаблюдаемыми”. Два из них – это ожидаемая доходность на фондовом рынке и премия за риск по облигациям»{124}. Тем не менее специалисты по эконометрике пытаются сделать это.

Блэк начал разговор с вопроса: «Почему вы считаете, что специалист по эконометрике будет полезен на Уолл-стрит?»{125}. Литтерман так убедительно отстаивал свою позицию, что Блэк решил не препятствовать его назначению, несмотря на сомнения в пользе эконометрики. Если Литтерману так и не удалось обратить Блэка в свою веру, то Блэк в конечном итоге сделал Литтермана энтузиастом теории равновесия, а их сотрудничество оказалось удивительно плодотворным. Как сказал Литтерман, «идеи Фишера стали смыслом моей работы»[81].

Вскоре они уже работали вместе над созданием моделей для деривативов, стратегий хеджирования, управления рисками и распределения активов. Кульминацией сотрудничества стало появление в 1992 г. модели, увековеченной как модель Блэка – Литтермана{126}. В ней удалось объединить идею равновесия ожидаемых доходностей с широким набором стратегий активного управления. Это было равносильно примирению болельщиков команды Yankee с болельщиками команды Red Sox.

Литтерман объяснил равновесие ожидаемых доходностей таким образом: «Равновесие – это состояние мира, в котором ожидаемые доходности активов пропорциональны их экспозиции по ценовому риску. Модель оценки капитальных активов – полезное приближение, хотя могут существовать и более сложные, более реалистичные модели с множественными периодами и ценовыми рисками»[82].

* * *

Карьера Литтермана в Goldman началась в департаменте по исследованиям инструментов с фиксированным доходом. Позднее он возглавил направление по управлению риском в масштабе всей компании. Это была интересная работа, предусматривавшая широкие полномочия, однако Литтерман надеялся, что раньше или позже Goldman снимет с него ответственность за управление персоналом и позволит заниматься управлением бизнесом. Ему очень хотелось опробовать на практике тот теоретический инструментарий, над разработкой которого они с Блэком работали. В 1993 г. Литтерман попытался убедить Джона Корзина, в то время управляющего партнера (впоследствии сенатор от штата Нью-Джерси и губернатор этого штата), поручить ему управление портфелем, но Корзин отказал, сказав: «Нет, Боб, для тебя есть более важные вещи».

Литтерман внимательно следил за развитием бизнеса по управлению активами. Клифф Аснесс, доктор в области финансов и бывший помощник Юджина Фамы, организовал в 1994 г. группу по количественным исследованиям. В 1995 г. Аснесс создал фонд Global Alpha Fund, который продемонстрировал доходность 92,8 % в 1996 г. и 34,8 % в 1997 г. Литтерман был заинтригован. «Казалось, деньги заработать так просто», – сказал он мне. Аснесс покинул Goldman с частью своей команды в конце 1997 г. и создал AQR Capital Management, ныне процветающую компанию по управлению инвестициями с активами в $30 млрд.

После ухода Аснесса Литтерман получил, наконец, возможность заняться управлением активами. В сферу его ответственности входила как разработка количественных стратегий, так и управление риском (вторую функцию с него сняли после того, как глава направления по управлению риском Якоб Розенгартен был переведен в подчинение руководства отделений). Литтерман отвечал теперь за Quantitative Equities, группу, которую в течение 18 лет возглавлял Боб Джоунз, и в управлении которой находились портфели акций стоимостью около $100 млрд. Большинство этих портфелей включали в себя только длинные позиции, однако некоторые из них позиционировались как длинные/короткие и включали хедж-фонды. Литтерман также отвечал за группу Quantitative Strategies, которая управляла всем прочим, в основном хедж-фондами и инструментами с фиксированным доходом, и занималась глобальным тактическим распределением активов. Этой группой совместно управляли Марк Кархарт и Рэй Ивановски. Вдобавок под контроль Литтермана попал консалтинговый бизнес Global Investment Strategies, возглавляемый Куртом Винкельманном. Литтерман говорил, что он «тренер бейсбольной команды, а не один из полевых игроков». В подконтрольной ему сфере с активами в сотни миллиардов долларов доходность была высокой, а рост быстрым.

Когда я поинтересовался точным размером активов под управлением, Лейбовиц ответил: «Наверняка могу сказать только одно – когда-то мы были низкорисковой организацией с количественными стратегиями, но сейчас превратились в крупнейшего менеджера хедж-фондов в мире среди тех, кто управляет собственными хедж-фондами. Мне, конечно, следовало бы выразиться проще, но реальность сложнее, чем хочется». Он был прав: его ответ, несмотря на сложность, сказал довольно много о том, как функционирует бизнес Goldman по управлению активами.

«Мы используем два показателя для активов под управлением, не считая корректируемой волатильности, – поясняет Литтерман. – Часть управляемых средств вкладывается в обычные стратегии, при которых активы принадлежат непосредственно клиентам. Остальное вкладывается в стратегии с переносимой альфой или в то, что мы обычно называем оверлеями».

Литтерман приводит пример. «Допустим, клиент просит нас переместить часть денег из условного портфеля в миллиард долларов в стратегию с переносимой альфой, которая отслеживает определенный ориентир с усредненной ошибкой не более 100 базисных пунктов (один процентный пункт). В конце дня подобный запрос фактически требует от нас предъявить клиенту активный риск в $10 млн, или ошибку слежения, в отличие от пассивных стратегий вроде индексных фондов. Однако мы имеем дело со стратегией переносимой альфы и реально никуда не вкладываем принадлежащий клиенту миллиард. Мы работаем с производными инструментами, и должны внести маржу, скажем, в $40 млн для финансирования стратегии». Затем Литтерман представляет эту концепцию с другой точки зрения: «Клиент вполне может получить за 50 базисных пунктов активный риск в $2 млн при простом управлении и не связываться со стратегией переносимой альфы. Тогда нам придется использовать таким же образом те же $40 млн, но назвать их условным активом в $2 млн».

Результатом является многоступенчатый расчет активов под управлением. На взгляд Литтермана, сказать просто о добавлении условных активов – значит, ничего не сказать о том, что на самом деле происходит в Goldman. Goldman дифференцирует портфели с низкой и высокой волатильностью и считает различие между ними особенно важным для стратегий хедж-фондов и переносимой альфы. Портфель в $10,0 млрд при волатильности в 4 % примерно эквивалентен портфелю в $2,5 млрд при волатильности в 16 %.

«Ключевой момент заключается в том, что волатильность – это стержень наших решений во всех стратегиях, – отмечает Литтерман. – Мы не избегаем риска, поскольку вместе с Фишером считаем, что ожидаемая доходность меняется вместе с риском. Именно это имеет в виду Фишер, именно это имею в виду я, когда мы говорим о “равновесии”. Эта уверенность – центральная часть всех наших стратегий. Понятие равновесия и идея о том, что мир движется к равновесному состоянию, красной нитью проходят через наши представления о мире. Уверен, невидимая рука все еще здесь».

* * *

Повседневное управление портфелем в наше время вышло на новый уровень, и Литтерман признает, что сейчас нельзя просто сидеть и ждать, пока движущие силы процесса уравновешивания сделают свое дело: «Мы твердо намерены держать волатильность под контролем, с тем чтобы не выйти за допустимые для клиентов уровни риска отклонения от установленного ориентира и ошибки слежения. С волатильностью всегда было сложно совладать».

Из-за сложностей с волатильностью инвесторы должны также следить за тем, какой активный риск принимают их менеджеры. Как далеко менеджеры отклоняются от ориентира? Насколько в любой момент времени фактический портфель близок к портфельной политике, отражающей склонность клиента к риску и его долгосрочные представления об ожидаемой доходности на рынках?

С точки зрения Литтермана, «формирование портфеля – это процесс адекватного распределения риска. Большинство людей не понимают этого и не уделяют этому вопросу достаточного внимания».

Риск любого портфеля, по существу, – ограниченная величина. Более того, общая способность клиента к принятию риска тоже фактически ограниченная величина. Клиент распределяет этот ограниченный ресурс между менеджерами, и управление риском, таким образом, представляет собой процесс распределения в условиях ограничений и для клиента, и для портфельного менеджера. Эта мысль имеет широкие последствия. Ограниченной величиной является не только риск портфеля, общая способность клиента к принятию риска тоже имеет предел. Чем точнее определен этот предел, тем успешнее процесс управления портфелем.

При работе с любыми ограниченными ресурсами уместно применение такого инструмента, как бюджет. По словам Джейсона Готтлиба, коллеги Литтермана, бюджет риска – это «диагностическое средство декомпозиции риска, цель которого состоит в идентификации источников и величин риска совокупного портфеля… и в том, чтобы помочь нам понять, адекватное ли вознаграждение предусматривает программа за связанные с ней активные риски»{127}.

Бюджет риска детализирует расхождение между портфельной политикой клиента и фактическим портфелем по трем аспектам: распределение активов; бета или «чувствительность портфеля менеджера к изменениям базовых ориентиров»; и риск выбора акций, который отражается в ошибке слежения с учетом бета-эффектов. «Высокий показатель риска выбора акций, – объясняет Готтлиб, – обычно сигнализирует о качественном подходе к принятию риска».

Выбор акций – «высококачественный риск» по той причине, что это извлечение выгоды путем отбора индивидуальных ценных бумаг, которое, несмотря на все трудности, намного менее рискованно, чем стратегия маркет-тайминга, ставок на сектора (например, капитальные товары против потребительских товаров) или стили (например, рост против стоимости). Выбор акций легко диверсифицировать из-за наличия тысяч возможных вариантов, чего нельзя сказать о рисках переоценки или недооценки целых классов активов, стилей или секторов. Это означает, что последствия ошибки отдельно взятой ставки на маркет-тайминг или стиль намного серьезнее последствий ошибки выбора акции А вместо акции В в портфеле с большим числом индивидуальных позиций.

* * *

Оптимальный подход требует от инвестора прежде всего оценки рыночной эффективности, для чего следует задать вопрос: «С какой вероятностью мы сможем превзойти наши ориентиры с учетом принятых рисков?» После получения ответа на этот вопрос можно поставить следующий вопрос: «Как распределить активы между активными и пассивными стратегиями?» Чем сильнее уверенность в эффективности рынка, тем больше должна быть доля активов в пассивном управлении.

Такой разговор следует начинать в самом начале инвестиционного процесса. «Вам нужно принять решение о распределении активов между бетой и альфой, – поясняет Литтерман. – По мнению Йеля и Гарварда, рынки не слишком эффективны, и доходность можно получать за счет принятия некоррелирующих с рынком рисков, так что можно идти и получать альфу». У Литтермана иной взгляд на вещи: «С моей точки зрения, как и с точки зрения Фишера Блэка, рынки очень эффективны, но не идеально эффективны».

Это заявление об эффективности рынка является основой, на которой Блэк и Литтерман выстроили свою модель. Представление об эффективности рынка продолжает оставаться критически важным элементом управления активами под началом Литтермана. Он подкрепляет наблюдение Блэка аргументом, заимствованным из «Фундаментальных идей». «Это ребята вроде нас, дисциплинированные и креативные портфельные менеджеры, заставляют рынок двигаться в направлении повышения эффективности. При доходности, что мы генерируем, я не опасаюсь полностью эффективных рынков, по крайней мере пока. Однако их эффективность повышается непрерывно и быстро. Мир становится количественным, таким, где нет места секретам! Возможности получения альфы ограниченны и их трудно найти. Все дело в деталях, а деталей, слава Богу, хватает. Именно так сторонники количественных методов могут получить такую доходность, как у нас».

Литтерман очень любит представлять свои концепции в виде образов. «Это сродни рыбной ловле, – говорит он. – В прошлом тот, кто хотел поймать рыбу, забрасывал удочку и ждал. Теперь количество рыбы поуменьшилось, и нам приходится использовать более совершенные технологии, чем простая удочка. У того, кто это понимает (а их единицы), улов хорош. Тем не менее мы продвигаем мир к равновесному состоянию, в котором риск и ожидаемая доходность соответствуют друг другу, а зарабатывать деньги на активном управлении становится все труднее и труднее».

Подобное видение мира совпадает с представлениями Блэка тридцатилетней давности. «Мы наблюдаем это на рынках каждый день, – продолжает Литтерман. – Мы работаем на самых ликвидных рынках в мире, но даже там заметно наше влияние на цены. Нам все труднее определить, что привлекательно, а что нет. Превышает ожидаемая доходность равновесное значение или нет? В отсутствие равновесия вы парите в невесомости. Идеального равновесия нам никогда не достичь, однако равновесие – это центр тяжести. Рынок делает свою работу».

Такие рассуждения – не простое философствование. Они трансформируются в конкретное видение механизмов функционирования рынка, близкого к состоянию эффективности. Литтерман поясняет: «Краткосрочные торговые возможности, например продажа Ford – покупка GM, исчезают в результате арбитражных операций очень быстро. Только обладатели самых эффективных механизмов осуществления операций продолжают зарабатывать деньги. Мы концентрируемся на долгосрочных возможностях. Мы ищем привлекательные возможности во всех сферах – валюты, акции, облигации. Такие инвестиции занимают у трейдеров слишком много времени. Для нас это хорошо – мы можем держать их все это время».

Джереми Грантам, главный стратег и председатель совета директоров управляющей компании Grantham, Mayo, Van Otterloo, хорошо представляет, что такое крупные институциональные инвесторы, зацикленные на краткосрочных возможностях и как от огня шарахающиеся от вложений, которые окупаются не сразу. Повторяя слова Пола Самуэльсона по этому поводу, Грантам так объясняет причину подобных пристрастий в письме к своим клиентам: «Очень отдаленные инвестиционные горизонты хороши в теории, однако в реальной жизни инвестиционные комитеты имеют дело с горизонтами не более трех лет, что слишком мало для использования возврата к среднему в целях сокращения риска. Комитеты по-прежнему решают эту проблему, прячась от нее».

Грантам делает примечательный вывод из тенденции инвесторов всех мастей уходить от решения проблемы. Этот процесс делает акции более волатильными, чем они были бы в случае преобладания долгосрочных взглядов, и приводит «к тому, что… аномальные события вроде краха 1929 г. бьют по рынку в полную силу… По иронии судьбы большинство институтов имеют в настоящий момент превосходные перспективы на отдаленных инвестиционных горизонтах, однако чаще всего отказываются от них»{128}.

Goldman, со своей стороны, использует волатильность как возможность до тех пор, пока может контролировать ее. Диверсификация – основная форма контроля волатильности. Стратегии Goldman предусматривают диверсификацию путем инвестирования в рынки по всему миру. Однако игра в активное управление затевается с единственной целью – получение альфы, а свобода в осуществлении долгосрочных вложений повышает возможности ее генерирования. Результатом является горшок золота в конце радуги – высокий коэффициент Шарпа, т. е. показатель доходности относительно риска. Точнее, коэффициент Шарпа – это отношение реализованной доходности портфеля за вычетом доходности безрискового актива к волатильности доходности. Более высокое всегда привлекательнее более низкого – чем больше удовольствия за те же деньги, тем лучше.

Литтерман уделяет большое внимание коэффициенту Шарпа портфелей под его контролем. «Мы по-прежнему несем убытки в промежутках между удачными месяцами. Тем не менее за десятилетний период наш коэффициент Шарпа составил 1,0. Это невероятно высокий показатель. На рынке в целом волатильность в три-пять раз превышает ожидаемую доходность». Я поинтересовался у Литтермана, способен ли Goldman, на его взгляд, поддерживать коэффициент Шарпа на этом уровне неопределенно долго. «Нет, конечно, – ответил он. – Равно как не можем мы создать и неограниченное богатство. Что-то обязательно случается… Новые конкуренты появляются каждый день, и они очень опасны. Теоретики говорят об этом уже полвека».

Как неоднократно повторял Литтерман, «все в конечном итоге упирается в управление рисками». Концентрация на риск-менеджменте, однако, не означает, что Литтерман считает всякий низкий риск лучше высокого. Все дело в контроле. Повышенный риск при постоянном коэффициенте Шарпа – это более высокая доходность, поскольку коэффициент Шарпа равен доходности, деленной на риск.

Литтерман не понимает, почему такое множество инвесторов не желает принимать активный риск. По его мнению, для каждого базового риска фондовых рынков, т. е. для каждой беты, существует оптимальная величина активного риска, связанного с принятым коэффициентом Шарпа. Большинство инвесторов принимает слишком низкий активный риск, а 90 % их общего риска обусловлено бетой, т. е. волатильностью всего рынка. Они считают, что отношение ожидаемой альфы к волатильности активного риска не должно превышать 0,01–0,05 %. Эта величина ничтожно мала. Литтерман объясняет дальше: «Если, например, вы ожидаете коэффициент Шарпа на уровне 0,25, что примерно равно его значению для фондового рынка, то вам необходимо распределить риск поровну между бетой и альфой. Если вы ожидаете коэффициент Шарпа выше 0,5, т. е. доходность на уровне половины волатильности, то активный риск должен доминировать в вашем портфеле».

Консервативные инвесторы, которые держат диверсифицированный портфель, состоящий наполовину из акций и наполовину из инструментов с фиксированным доходом, могут рассчитывать на положительную доходность в долгосрочной перспективе, однако должны смотреть на вещи реально. По оценкам группы Литтермана, долгосрочная премия по акциям всего на 3–4 процентных пункта выше облигаций, а многие экономисты считают, что она еще меньше. Портфель 50/50, таким образом, должен генерировать реальную (т. е. с учетом инфляции) доходность на уровне 1,5–2,0 % в долгосрочной перспективе до вычета вознаграждений и налогов. «Возможностей получить более высокую доходность без принятия более высокого риска не существует, – говорит Литтерман. – Однако совсем не обязательно подвергать весь портфель более высокому риску. Если вам удастся найти опытных активных менеджеров, которые могут использовать сконцентрированную экспозицию для получения альфы, то вы сможете рассчитывать на значительное повышение доходности при относительно небольшом увеличении общего риска портфеля».

Вдобавок многие инвесторы не понимают, что дает им диверсификация в плане повышения доходности. «Возьмем доходность хедж-фондов, – предлагает Литтерман и добавляет: – Вам нужно вложить в них 100 % капитала, чтобы получить 3 %-ный активный риск, поскольку доходность сильно диверсифицирована. А институциональные инвесторы вкладывают в хедж-фонды менее 10 % капитала».

Высокая волатильность привлекает Goldman с его количественными методами так же, как нектар привлекает пчел. Если, как полагает Литтерман, риск и доходность тесно взаимосвязаны на рынках, которые постоянно движутся к равновесию, то волатильность – хорошая возможность увеличить капитал. Если смириться с сильно колеблющейся в краткосрочной перспективе доходностью, то при хороших шансах на выигрыш со временем можно получить повышенную доходность. Иными словами, при высокой волатильности вложенный миллиард может принести больше, чем при низкой волатильности.

«В идеальном случае, – добавляет Литтерман, – когда опытный менеджер предлагает фонд с высокой волатильностью, содержащий только альфу (без систематической связи с колебаниями самого рынка), инвестор всегда может управлять экспозицией по риску с помощью простого изменения размера вложенного капитала. Это резко отличается от того, что инвестору приходится делать с низковолатильным фондом: использовать заемные средства и платить высокое вознаграждение за создание такой же возможности генерирования доходности».

Подобное соображение имеет большое значение для инвесторов хедж-фондов. Многие хедж-фонды предлагают не чистую альфу, а непрозрачную смесь альфы и беты, что значительно осложняет управление общим риском портфеля для инвестора. Чтобы получить более высокий уровень экспозиции по альфе опытного менеджера хедж-фонда, инвестору приходится вкладывать в фонд дополнительный капитал. Во-первых, это связано с выплатой более высокого вознаграждения, а во-вторых, с более высоким относительно непрозрачным бета-риском. Хеджирование такого риска – дело непростое.

* * *

Управление риском и склонность к риску, несомненно, важны, но они представляют лишь одну сторону высокой доходности. Критическое значение имеют транзакционные издержки, поскольку активные стратегии, хорошо работающие при низких издержках, начинают проигрывать с их повышением.

Благодаря современным технологиям и конкуренции, команда с количественными методами теперь платит лишь доли цента на акцию при торговле на фондовом рынке, а иногда и вовсе ничего. Зато ей необходимо высокое мастерство и использование самых сложных методов торговли. Так, существуют электронные сети, где инвесторы торгуют анонимно, как компьютер с компьютером, существует программная торговля, при которой дилеры оперируют крупными портфелями акций на основе их характеристик, а не знании конкретных ценных бумаг. При алгоритмической торговле, относительно новой процедуре, позиции ликвидируются или наращиваются путем проведения серий сделок, а не за один прием. Торговые решения принимает компьютер в зависимости от ценовых движений и пожеланий инвестора.

«Процесс допускает применение новых стратегий, – продолжает Литтерман, – однако мы непрерывно укрупняемся, и наше воздействие на цены в процессе торговле усиливается. Поэтому мы интенсивно ищем возможности минимизации транзакционных издержек. Бумажные портфели всегда приносят деньги, но что происходит в реальности – другой вопрос. Для такого крупного инвестора, как Goldman, оценка и минимизация рыночного влияния принципиально важны. Рыночное влияние имеет значение даже для процесса распределения активов. Осуществляя торговлю, мы фактически экспериментируем с рынками каждый день и по всему миру. Когда мы торгуем, то наблюдаем за последствиями операций, которые, несмотря на наши размеры, не так-то легко отследить. Мы будем стараться, чтобы так было и дальше».

* * *

Очень многое в подходе Goldman к управлению активами связано с моделью Блэка – Литтермана, созданной в 1992 г. Отправной точкой для Блэка и Литтермана стала контринтуитивная идея о том, что инвесторы могут сочетать активное управление с пассивным в одном и том же портфеле. Их модель описывает стратегию для портфеля, выстроенного вокруг двух отдельных субпортфелей, один из которых отражает равновесное состояние (ожидаемую доходность, увязанную с ковариацией портфеля с рынком), а другой – активный взгляд менеджера на ожидаемую доходность классов активов или отдельных ценных бумаг в пределах класса активов. Уникальность модели заключается в том, как Блэку и Литтерману удалось объединить портфель, выстроенный на идее рыночной эффективности, с портфелем, выстроенном на идее рыночной неэффективности.

Это удивительное сочетание равновесия и активного управления было предложено в качестве решения одной из сложных проблем процесса оптимизации по среднему/дисперсии, фундаментального подхода к распределению активов, предложенного Гарри Марковицем в 1952 г. в известной статье «Выбор портфеля». В ней Марковиц выдвигает идею «эффективного портфеля», т. е. портфеля, который максимизирует ожидаемую доходность на единицу риска (дисперсия или волатильность) или минимизирует риск на единицу доходности. Тот, кто хочет провести оптимизацию, формирует эффективный портфель из рассматриваемых активов, объединяя оценки ожидаемой доходности и риска для каждого актива с ковариацией (ответное движение вверх и вниз) каждого актива с каждым из других рассматриваемых активов. Цель – максимизировать ожидаемую доходность портфеля и одновременно минимизировать ковариации при предельно возможной диверсификации портфеля.

Большую проблему представляют собой оптимизаторы. Как говорят профессиональные инвесторы, они «ведут себя не слишком хорошо». Они обычно предпочитают активы, демонстрирующие низкую ковариацию, активам или сочетаниям активов с высокой корреляцией. Эта склонность приводит к предвзятой оценке ожидаемой доходности и риска каждого отдельно взятого актива. Любое несоответствие между двумя наборами исходных данных, например между ожидаемой доходностью и риском, которое нередко случается при раздельной оценке таких данных, воспринимается как возможность. Многие активы, к которым оптимизаторы питают пристрастие, – недвижимость, лесоматериалы, прямые инвестиции, акции развивающихся рынков и т. п. – имеют относительно низкую ликвидность или высокую волатильность доходности, а также подвержены лейбовицевскому риску встречи с драконом. Держатели традиционных портфелей чувствуют недоверие к оптимизаторам, рекомендующим слишком высокие доли нетрадиционных активов, так как торговля ими связана с высокими затратами, с высоким риском или просто слишком необычна с консервативной точки зрения. Если такое случается, то оптимизатор «ведет себя плохо».

Поведение оптимизатора можно улучшить, если задать ограничения на нетрадиционные активы как процент от совокупного портфеля. Однако это приводит к новой проблеме: слишком жесткие ограничения лишают смысла саму идею использования оптимизатора.

На проблему неправильного поведения оптимизаторов впервые обратили внимание количественные аналитики Goldman Sachs в 1989 г., вскоре после того, как Литтерман возглавил департамент по исследованиям инструментов с фиксированным доходом. Руководитель подразделения в токийском офисе Goldman попросил Литтермана разработать модель для создания глобальных портфелей инструментов с фиксированным доходом, приемлемых для японских инвесторов. Задача очень быстро расширилась и превратилась в разработку глобальной модели формирования портфелей инструментов с фиксированным доходом для клиентов Goldman по всему миру.

Литтерман, не зная, с чего начать, решил проконсультироваться с Блэком. Тот заинтересовался проблемой, однако он не привык смотреть на модели с позиции реального мира. Его стартовой площадкой всегда было равновесие, но Литтерман опасался, что сейчас такой подход будет больше мешать, чем помогать. Вот что Литтерман говорит об этом эпизоде: «Я воспринимал вопрос о том, что будет в условиях равновесия, как занятное упражнение по математике, а не как серьезную практическую задачу. Фишер, однако, сказал, что проблему можно решить с помощью простой оптимизации по среднему/дисперсии. Поэтому я отправился в компьютерный зал, чтобы ликвидировать программу оптимизации, и обнаружил то, что всем было и так известно: плохое поведение оптимизатора. До этого мне никогда не приходилось заниматься оптимизацией».

Эта проблема оказалась особенно серьезной при работе с глобальными портфелями облигаций на развитых рынках из-за того, что доходность облигаций и валютные курсы сильно коррелировали друг с другом. Такое сочетание неизбежно провоцировало плохое поведение оптимизатора. В этом случае входным параметром была прогнозная шестимесячная доходность облигаций. Изменение на одну двенадцатую долю процентного пункта, т. е. на 5 базисных пунктов (а неопределенность данных Литтермана намного превышала эту величину) в прогнозе для одной страны приводило к резкому изменению рекомендуемых весов в портфеле. Серьезные ограничения как по максимальному, так и по минимальному размеру долей активов были просто необходимыми, чтобы рекомендуемый портфель походил на приемлемый. В таких условиях оптимизатор неизбежно вел себя плохо и в конечном итоге оказывался бесполезным.

В отчаянии Литтерман пошел к Блэку и пожаловался на поведение оптимизатора. «Этот факт хорошо известен, – ответил Блэк, – именно поэтому большинство тех, кто пользуется оптимизатором, вводят ограничения на результаты». Литтерман упорствовал. «В этом нет никакого проку, – возражал он. – В него вводят то, что хотят получить».

Тогда Блэк предложил альтернативный подход. Он как раз опубликовал работу, в которой предлагал равновесное решение проблемы определения объема иностранной валюты для хеджирования валютного риска в глобальных портфелях{129}. В ней не было ссылок на поведение оптимизаторов, она полностью посвящалась валютному хеджированию. Литтерман решил, что идея Блэка чересчур академична, и скептически отнесся к практической ценности его подхода.

Вместе с тем Литтерману было известно, что попытка реализовать рекомендации Блэка более продуктивна, чем простое созерцание стены. Он признал, что валютная проблема критически важна для глобальных портфелей, однако все равно не мог определить, как далеко следует заходить при хеджировании от курсовых колебаний. Статья Блэка по универсальному хеджированию предполагала, что ответ можно получить путем оптимизации соотношения риска флуктуации курсов валют и ожидаемой доходности портфеля. В отсутствие ограничений и мнения вы просто вводите в оптимизатор равновесные значения ожидаемой доходности активов с фиксированным доходом и валют, а также волатильности и ковариации для каждого класса активов. После этого оптимизатор рекомендует вам глобальный рыночный портфель инструментов с фиксированным доходом и валют, хеджированных в соответствии с универсальным коэффициентом хеджирования Фишера. «Это здорово! Отличная стартовая позиция! – такой была первая реакция Литтермана. – Если у вас нет никакого мнения, держите рыночный портфель».

Так был сделан первый шаг. Экономические данные, используемые Литтерманом, давали то, что он называл «бредовым портфелем», отражающим чувствительность оптимизатора к этим данным. «Поскольку портфель, отражающий наши экономические мнения, абсурден, – заключил Литтерман, – мне нужно последовать совету Фишера и ввести допущение о равновесии, при котором ожидаемые доходности пропорциональны ковариации активов с рынком. Тогда я смогу получить нечто среднее между допущением о равновесии и экономическими мнениями». Легко сказать, но непросто сделать – первая попытка Литтермана использовать линейную комбинацию двух групп входных данных ничего не давала, если равновесные факторы не имели почти абсолютного веса. Даже после всех необходимых корректировок отклонения от рыночного портфеля все равно были неприемлемыми.

Литтерман, однако, не сдавался. Он попробовал применить еще один способ объединения двух концепций (равновесной и экономической) – байесовский подход[83]. Байесовский анализ учитывает корреляцию. Такой подход строится на предположении, что два актива со сходным поведением должны иметь сходные ожидаемые доходности. Помимо прочего, он дает довольно большую свободу в том плане, что вам не нужно вводить допущения для каждого актива, и вы можете получить достаточную достоверность разных оценок. Можно даже получить мнение для комбинации активов.

«Это работает!» – обрадовался Литтерман. В отсутствие ограничений оптимизатор рекомендовал оптимальный портфель, который складывался из сочетания рыночного портфеля с портфелями, отражающими ваши мнения. Более того, если центром тяжести является равновесие, то вам не нужны мнения по каждому отдельно взятому активу. При наличии мнения по какому-либо активу оптимизатор распространяет его в определенной мере на другие коррелирующие активы. Такая процедура исключает появление бредовых портфелей. Теперь можно получать приемлемые портфели, исходя из вашей уверенности во мнениях и размера риска (размера позиции), который вы готовы присвоить этим мнениям. Оптимизатор стал, наконец, вести себя хорошо! «Никто не доверял оптимизаторам, – поясняет Литтерман, – но теперь мы знаем, как изменить положение».

* * *

Необходимость введения в оптимизатор оценки ожидаемой доходности каждого отдельно взятого актива отпала. Центр внимания сместился с индивидуальных активов на портфель в целом. Литтерман так описывает новый подход:

Инвестор фокусируется на одной или нескольких оценках, каждая из которых представляет собой доходность выбранного портфеля… Мы называем такие портфели «портфелями мнения». [Теперь] инвестора просят указать не только ожидаемую доходность каждого портфеля мнения, но и уровень уверенности, т. е. стандартное отклонение от ожидания… [В результате] оптимальный портфель представляет собой взвешенную комбинацию рыночного равновесного портфеля и портфелей мнения… Размер портфеля мнения является функцией как величины ожидаемой доходности, так и уверенности, которые встроены во мнение инвестора[84]{130}.

Модель Блэка – Литтермана имеет еще одно интересное свойство. Инвестор по-прежнему может вводить ограничения в оптимизатор. Чаще всего налагается запрет на короткие продажи. В отсутствие ограничений оптимизация неизменно приводит к генерированию рекомендаций по короткой продаже того или иного класса активов, включенного в портфель.

Глядя на удивительное сочетание приверженности Блэка анализу равновесия и приверженности Goldman активному управлению, Литтерман замечает: «Подобное переформулирование проблемы имеет более широкий смысл… и содействует использованию количественных моделей прогнозирования доходности при управлении активами». Модель Блэка – Литтермана позволяет инвесторам ослабить ограничения, налагаемые на процесс оптимизации, и, тем не менее, получать приемлемые портфели.

Подобный подход к устранению ограничений дал потрясающие результаты и привел к взрывному росту объема активов в управлении. Литтерман гордится таким достижением, однако наращивание объема активов в управлении нельзя назвать его главной задачей. С точки зрения Литтермана, размер денежного дохода от стратегий – значительно более важный показатель, чем активы в управлении.

* * *

В результате Литтерман и его коллеги признали, что равновесие – это нечто, имеющее не только теоретическое значение. В самом деле, концепция равновесия пронизывает все, что они делают, даже несмотря на то, что бизнес Goldman нацелен на генерирование альфы, а не беты. «Если вам нужна бета, обращайтесь в Vanguard, BGI или State Street», – говорит Литтерман. Применение равновесия Блэка – Литтермана к поиску альфы – это просто еще одна точка зрения, а не шаг в сторону пассивного управления. Главное, что дала модель Блэка – Литтермана, – это приемлемые результаты работы оптимизатора, без искажений, связанных с ограничениями.

«Теперь у нас есть фабрика альфы, – заявляет Литтерман, – вопрос в том, как нам продать ее продукцию? Раньше мы выделялись тем, что предлагали управление портфелями акций с низким риском, формируемыми с помощью количественных методов. Однако мир изменился после краха высокотехнологичного пузыря. Старые финансовые аналитики вторглись в наше пространство». Пришлось упаковать их стратегии в новую обертку.

Каким образом? Возьмем традиционный длинный портфель с недостаточным весом активов, которые не нравятся менеджеру, и избыточным весом активов, к которым менеджер питает пристрастие. Допустим, что этот портфель имеет 2 %-ную ошибку слежения за выбранным ориентиром. Если клиент согласится на 4 %-ную ошибку, то менеджер сможет удвоить вес предпочтительных для него активов, который и без этого слишком велик. Однако, что он может сделать с активами, которые ему не нравятся? В случае небольших позиций их сокращение в два раза не имеет смысла. Вы быстро достигаете дна и не можете получить желаемого результата.

Единственный выход – объединить длинный портфель с портфелем из коротких позиций. Когда портфель структурируется так, чтобы иметь ошибку слежения в пределах 4–5 %, 30 %-ная доля коротких позиций, как обнаружил Литтерман, вполне достаточна (в глобальном портфеле она может возрасти до 40 %).

Возникает вопрос, а нельзя ли пойти еще дальше – полностью отказаться от ориентира и сделать портфель в равной мере длинным/коротким? В 2003 г. Goldman предложил такой рыночно нейтральный продукт. Стратегия представляет собой полностью лишенную ограничений версию активного процесса управления акциями: никакой заботы о бете, длинная/короткая. Эта стратегия глобальна, действует на всех рынках и охватывает около 1500 акций. Она использует финансовый рычаг для получения волатильности на уровне 8–10 % как по коротким, так и по длинным позициям – сочетание, которое без рычага характеризуется низкой волатильностью в силу того, что инвестор вкладывает средства не только в те акции, которые, как ожидается, упадут, но и в те, которые, по ожиданиям, будут расти. Финансовый рычаг предполагает, что на каждые инвестированные $100 Goldman должен купить и продать акции примерно на $400.

Литтерман гордится этим продуктом. «Он дает вам реальную чистую альфу и высокую волатильность – это превосходная стратегия. У нее хорошая доходность и она быстро растет». Однажды в 2005 г., когда стратегия имела $4 млрд под управлением, Литтерман увидел в отчетности, что в ее рамках длинные и короткие позиции в акциях достигли почти $15 млрд. Тогда он сказал себе: «Вот это да! Мы, похоже, становимся одним из самых крупных коротких продавцов на рынке!» В самом деле, данные говорили о том, что, несмотря на отсутствие крупных индивидуальных позиций, в целом компания была одним из крупнейших коротких продавцов на рынке.

Успех этого фонда заставил Литтермана сравнить его подход с тем, что он видел в других компаниях по управлению инвестициями: «Хуже всего в нашей отрасли то, что люди не принимают риск так, как заявляют. Они не управляют своими рисками. Это преступление. Они сокращают не выплачиваемое вознаграждение, а риски. Мы же поддерживаем волатильность на уровне 8–10 %, используя финансовый рычаг».

Свое раздражение по поводу того, что делают другие инвесторы, Литтерман выплеснул в статье «Загадка активного риска: последствия для сектора управления активами»{131}, написанной в начале 2004 г. Он начинает статью с объяснения того, что именно подразумевается под словами «загадка активного риска». Известно, что активный риск не коррелирует с рыночным риском – рост и падение рынка не связан с улучшение и ухудшением результатов вашего портфеля. Попытки переиграть рынок, иными словами, вносят очень незначительный вклад в общий риск портфеля. «Почему же тогда менеджеры пенсионных фондов вкладывают так мало в активный риск?» – спрашивает Литтерман. Многие пенсионные фонды поддерживают активный риск на уровне 50–200 базисных пунктов, т. е. довольствуются доходностью, которая отличается от доходности ориентира всего на 0,5–2 %. Такой низкий уровень вложений в активный риск выглядит еще более странным с учетом того, что в большинстве пенсионных фондов немало таких менеджеров, доходности которых не коррелируют или имеют низкий коэффициент корреляции. При этом сокращение риска, обеспечиваемое одной лишь диверсификацией, позволяет индивидуальным менеджерам этих фондов принимать более высокие активные риски.

На взгляд Литтермана, этот феномен действительно загадочен. Он пытается объяснить причины его появления. Возможно, узкий диапазон активного риска связан с тем, что директора по инвестициям в фондах ожидают «крайне маленькую положительную альфу» от своих менеджеров. Если это так, то директора должны считать рынки высокоэффективными. Кроме того, они должны быть уверены в том, что у них нет возможности отыскать активных менеджеров, способных превзойти средние показатели. Впрочем, директора, скорее всего, не склонны принимать риск более плохих результатов в своей группе – в случае открытия позиций с высокой волатильностью они слишком сильно рискуют проиграть в краткосрочной перспективе относительно стратегических ориентиров, в то время как другие фонды покажут более высокие результаты. Но главное, к чему им все эти затраты, связанные с активным управлением?

Хотя загадка активного риска объясняется, скорее всего, сочетанием поведенческих аспектов и агентских конфликтов, Литтерман считает, что «она не может существовать долго… фондам просто нет смысла ограничиваться таким низким уровнем активного риска». На его взгляд, уже заметны признаки изменений – некоторые крупные университетские фонды все больше принимают активный риск и все меньше рыночный.

В немалой мере такие изменения являются результатом растущей популярности переносимой альфы, которая делает возможным существование активных стратегий, не затрагивая распределения базовых активов в соответствии с портфельной политикой. Кроме того, наблюдаются явные признаки смягчения ограничений, налагаемых на активных менеджеров. По сути, традиционные менеджеры без коротких позиций уходят в прошлое, а им на смену идут низкорисковые улучшенные индексные продукты или высокорисковые хедж-фонды с длинными/короткими стратегиями. В отличие от традиционных портфельных стратегий улучшенное индексирование и хедж-фонды имеют больше шансов на получение альфы в результате идентификации акции с ожидаемой низкой доходностью. Улучшенный индексный фонд может сократить долю таких акций и заместить их более предпочтительными акциями, а хедж-фонд может продать в короткую акции, которые он считает переоцененными.

Литтерман, однако, предупреждает, что «ограничением для альфы является капитал, необходимый для генерирования активного риска, а не уровень риска сам по себе… Когда доступный капитал ограничен, инвестиционные стратегии следует оценивать на основе альфы на единицу капитала… В этом случае можно выиграть от заимствований… Очень важно понимать, что в ситуации, когда уровень активного риска не является существенным ограничителем…конструирование оптимального портфеля требует совершенного другого соотношения риск/доходность».

Статья заканчивается интересным предсказанием:

Спрос на альфу ведет к повышению эффективности рынка… По мере того как рынки становятся более эффективными, отыскать способных менеджеров становится все труднее. Поскольку процесс поиска также требует мастерства на уровне фонда и является игрой с нулевой суммой, на наш взгляд, советам директоров и директорам по инвестициям следует сосредоточить усилия на приобретении конкурентного преимущества в этой сфере или пользоваться наименее затратными индексными стратегиями, чтобы решить загадку активного риска… Дни «пакетного инвестирования» сочтены.

Успех подхода Блэка – Литтермана привел к появлению совершенно новой стратегии активного управления, которую в Goldman называют «портфелем с оптимальным смещением». Слово «смещение» обычно указывает на разницу соотношения риск/доходность реальных портфелей и соответствующих ориентиров или в случае хедж-фондов – на расчет оптимального соотношения длинных и коротких позиций. Портфели с оптимальным смещением Блэка – Литтермана обеспечивают оптимальное распределение риска между «портфелями мнения» – портфелями с длинными и короткими позициями, отражающими мнение или набор мнений относительно будущего. Как говорит Литтерман, это портфели, которые «интуитивно имеют для вас смысл».

«Поначалу, – вспоминает Литтерман, – когда наша с Фишером модель только появилась, мы мыслили как экономисты, т. е. анализировали рынки. Теперь наши взгляды стали более сложными, мы, например, смотрим на стоимость и рост компаний или, чаще, на накопленный капитал и денежные потоки. Мы создаем портфели, отражающие наши мнения. Таким образом, портфель с оптимальным смещением – это распределение риска по таким портфелям мнения, которые вы хотите держать». Иными словами, портфель с оптимальным смещением представляет собой определенную комбинацию всех портфелей мнения.

От чего зависит состав конкретной комбинации? Поскольку все наши портфели являются длинными/короткими, требуется очень небольшой или вообще нулевой капитал. Главным критерием, таким образом, становится риск, а самым эффективным ориентиром – коэффициент Шарпа, который характеризует отношение доходности сверх безрисковой ставки к волатильности доходности.

Такова конструкция. Исполнение – это отдельный вопрос. Портфель с оптимальным смещением приносит на бумаге деньги почти каждый месяц, однако в реальном мире каждый портфель несет транзакционные издержки. «Когда вы сравниваете бумажный портфель с реальным, то понимаете, насколько мала и неопределенна реализованная альфа», – подчеркивает Литтерман.

Тем не менее процедура является гибкой и позволяет инвестору создавать любые виды портфелей – высокорискованные или низкорискованные, с ограничениями или без них. «Мы управляем фабрикой по производству альфы, – говорит Литтерман. – Для каждого дня у нас свой набор мнений, который отражается в портфеле с оптимальным смещением и множестве различных оптимальных реальных портфелях. Все эти портфели оптимальны, однако отличаются друг от друга по характеристикам – они могут иметь различные ориентиры, различные ограничения, различные уровни активного риска. Даже если бы эти характеристики были одинаковыми, то портфели все равно отличались бы размерами, сроками и транзакционными издержками».

* * *

Все, как всегда, зависит от деталей, и Goldman Sachs выстраивает невероятно сложные стратегии. Как ни странно, это следствие очень простой философии портфельного управления Goldman. Конкуренция в этой сфере очень жесткая и продолжает усиливаться. Фишер Блэк, наверное, был прав, когда сказал, что «рынки кажутся намного более эффективными из офисов банков на берегах реки Чарльз, штат Массачусетс, чем из офисов банков на берегах реки Гудзон, штат Нью-Йорк». Но даже в 1984 г. было очень трудно переиграть рынок, а в наше время он стал еще эффективнее. Равновесие – это сила, которая господствует на наших рынках и играет все большую роль на рынках мира.

Если все так, как думает Литтерман, то Фундаментальные Идеи и концепция равновесия действительно составляют фундамент, на котором инвесторы должны выстраивать свои стратегии. Все четыре элемента Фундаментальных Идей сфокусированы на управлении риском – среднее/дисперсия, модель оценки капитальных активов, эффективный рынок (включая работу Модильяни – Миллера) и теория ценообразования опционов. Пока активные портфельные менеджеры находятся в поисках альфы, они не могут контролировать результаты. Весь процесс реализации инвестиционных стратегий, таким образом, должен фокусироваться на управлении риском. Вот где мастерство действительно имеет значение.

Идя по пути Майрона Шоулза, Goldman Sachs идентифицирует риски, которыми можно управлять, и избегает или хеджирует все остальные риски. Результаты, которых добилась эта компания, впечатляют.