9.3. Пролетарий уже не тот. — Хранители фондов, держатели рисков. — Поучаствуем в эволюции? — Есть такая услуга. — Творя ликвидность из ничего. — Поставки социальной справедливости. — Институт повышения рациональности. — Самый лучший Госплан с доплатой

В отличие от околорыночника, деятельность инвестора и трейдера этична. Хотя это жизнь, зачастую живущая чужой смертью.

Этику можете понимать при этом как угодно. Можете по Канту, как деонтологи: «Поступай так, чтобы максима твоих поступков могла стать всеобщим законом». Можете как утилитаристы: «Поступай так, чтобы максимизировать пользу мира». Спекуляции, не говоря уже об инвестициях, пройдут оба теста.

Касательно категорического императива — всё как за покерным столом. Трейдер хочет сделать с другими то же самое, что они хотят сделать с ним. И он хочет, чтобы они продолжали хотеть того же. Иначе игра закончится. Все находятся в игре добровольно и заинтересованы в ее продолжении, а продолжение будет при сохранении намерений сторон, идеально симметричных.

Касательно общественной пользы начнем с инвестора.

Чтобы кто-то мог ходить на работу, делать там определенные вещи и получать определенные деньги, кто-то другой должен за него выкупить экономический риск и отказаться от текущего потребления в пользу содержания фондов.

Именно это входит в понятие «инвестировать». И это не так сладко, как кажется.

В современном мире инвестировать можно начиная с любых сумм — раз, начать бизнес в постиндустриале можно без вложений — два. Наемный труд имеет возможность выступить как в роли предпринимателя, так и в роли инвестора, но не так уж спешит примерять эти роли. Сколько наемных тружеников хотя бы раз в жизни пробовали начать свое дело? Какой процент сознательно покупал акции? Очевидно, труду не так плохо, по крайней мере в развитых странах. Но чтобы ему было хорошо, кто-то должен быть инвестором.

При наличии неопределенности само «делание» чего-либо, осуществление реальной деятельности — становится поистине второстепенным в жизни; первостепенной проблемой или функцией становится решение — что делать и как это делать.

Централизация функций принятия решений и управления делается настоятельной задачей. Наиболее фундаментальным изменением является сама система, при которой уверенные в себе и азартные принимают на себя риск или страхуют сомневающихся и робких, гарантируя им заранее определенный доход в обмен на действительный результат труда…[29]

И еще вопрос, кто кого эксплуатирует.

В современном мире скорее труд эксплуатирует капитал. Работник получает от нанимателя в среднем больше, чем получил бы при свободном обмене.

Труд защищен массой социальных гарантий в плане того, чтобы заиметь работу, удержать работу, получить что-то взамен работы. Труд выступает особым, привилегированным товаром, собственник которого, в отличие от собственников иных товаров, защищен внеэкономическим способом. Собственно, это и есть нормальное понимание слова «эксплуатация»: когда в экономическом поле одна из сторон совершает обмен, подкрепленный политической силой, в конечном счете опирающейся на насилие, актуальное или потенциальное. Это и есть расшифровка того, что такое привилегии. В феодальном обществе, например, привилегии были у феодалов, поэтому там, конечно, была «эксплуатация». Можно вспомнить общество, где привилегии были у буржуазии. Но в современном мире — наоборот.

Возвращаясь к пользе: крупный инвестор — это еще и менеджер поневоле. Услуги менеджмента, конечно, можно купить. Но есть мировая статистика: акции частных компаний дают доходность на пару годовых больше, чем акции государственных. А акции семейного бизнеса лучше тех, где капитал сильно размыт. Хочешь сделать хорошо — делай сам. Теоретически миллиардер может позволить себе ничего не делать, но это будет началом его конца.

Само решение крупных инвесторов инвестировать сюда, а не туда, развивать это, а не то — сильное управленческое решение. У обычного менеджера нет ресурса, чтобы принимать такие решения, но кто-то должен их принимать и нести ответственность за последствия. Что ж, ответственность инвестора обычно сильно превышает ответственность менеджера.

А мелкий инвестор — как бы участник собрания акционеров, причем сразу всей мировой экономики.

В обычный совет директоров его не пустят, его акции ничего не значат. На собрания акционеров компании миноритарию стоит ходить разве что из любопытства. Но мы всегда может продать одни акции и купить другие. Это и есть наш «голос», мы голосуем рублем и долларом за то, во что мы верим.

Если мы верим в правильные вещи, наш капитал будет расти, если мы ошибаемся — будет таять.

Те, кто голосовал разумнее, в следующем туре получат больше «голосов». А те компании, которые собрались расти, должны убедить нас как избирателей.

Заметим, как работает механизм: в пользу умных. Но быть умным здесь означает «верить в правильные вещи», то есть ставить на компании с большим потенциалом пользы и снимать ставки с аутсайдеров. Помогать расти тому, что должно расти, и помогать уйти тому, что должно уйти.

Мы все участвуем в игре «эволюция» как биологические существа. Но можем поучаствовать еще в экономической эволюции — игре примерно с той же логикой. Играть можно из любых соображений, но в длительном периоде выигрыш сопряжен с общественной пользой.

А в спекуляциях какой общественный прок? На самом деле «польз», приносимых трейдером, много. Есть простые, есть сложные. Самый простой ответ такой.

Спекулянт не нарушает закон, платит налоги и хотя бы этим полезнее тех, кто с ним борется.

Уклониться, работая на легальной бирже, практически невозможно, это очень «белая» деятельность по определению. Крупный успешный трейдер может на свои налоги содержать учителей, врачей и полицейских. Если вы его запретите, вы лишите их дохода. Мелкий трейдер еще не дорос до того, чтобы содержать на свои налоги детский садик, но он поневоле стремится к этому. Плохой трейдер сливает деньги, но часть их, кстати, тоже попадет в бюджетный мешок.

Второй ответ на вопрос «почему спекулянт хороший?» также будет коротким. Для либертарианца более чем достаточным.

Человек заключает сделки со взрослыми дееспособными людьми, не прибегая к насилию. Значит, он по определению оказывает услугу, ее польза не обсуждается — его контрагентам виднее.

Кто-то идет покупать за 60 рублей банку зеленого горошка в магазин, кто-то 1000 долларов за 60 000 рублей на биржу, кто-то миллион за 60 млн. Если кто-то идет за долларом или за горошком, значит, ему надо. Зачем, не ваше дело, даже не спрашивайте, не разводите дебаты о пользе зеленого горошка или акций «Лукойла». Тот, кто продал человеку нечто, что человек хотел купить, по той цене, которая его устроила, — уже молодец с точки зрения рыночной экономики. Или купил нечто, что хотели продать, ту же акцию «Лукойла». Нас не волнует, зачем ее хотели продать. О пользе и вреде соленых огурчиков пусть спорят диетологи. Экономисту важно, чтобы их можно было купить в шаговой доступности, недорого, без очереди и давки.

Третий ответ возникает, если немного углубиться в механизм торгов.

Спекулянт полезен как минимум потому, что нужен инвестору, создавая ликвидность и сужая спред.

Допустим, вы хотите купить некую акцию. Если массовых торгов по ней нет, вы ее, вероятно, так или иначе купите. Какой-нибудь банк выложит ее на витрину. Со спредом 10 %. В банке неважно, ликвид это, неликвид. Золото вроде ликвид, а спред по ОМС 10–12 %, по физическому металлу еще хуже. Сегодня купите, через месяц решите продать, котировки будут те же, потеряете 10 %. А в биржевом стакане будет спред 0,1 %. Для инвестора это незаметно.

Примерно ту же услугу, что крупные позиционные трейдеры оказывают инвесторам, интрадейщики оказывают позиционным трейдерам, маркетмейкеры — интрадейщикам и всем вообще. Они сужают спред. Это важно. Переходим к четвертой пользе.

Биржа как институт, помимо прочего, производит еще и справедливость.

Примерно так, как благотворительные фонды производят деятельное милосердие. В современном обществе хватает институтов, перераспределяющих деньги от сильных к слабым. Собес — важнейшая функция современного государства. Но справедливость — это не милосердие, не социальная защита, не «всем поровну». Это зачастую даже обратное. Справедливость про то, чтобы каждому возвращались последствия его принятых решений. Что посеял — то пожнешь.

Общество может существовать при абсолютном отсутствии любых собесов, но не может при абсолютном отсутствии справедливости. Оставим в стороне мораль, посмотрим как на систему. Важна обратная связь. Человек ведет себя как дурак — ему прилетает по лбу, ведет себя как умница — получает плюшки. Если эта обратная связь сломается и вознаграждаться начнут случайно взятые дураки, страна этих дураков скоро станет негодной для проживания.

Можно спорить, каким должно быть идеальное общество, но одно бесспорно: оно должно максимизировать оправданность рациональных стратегий.

Важно минимизировать случайность, злую волю и даже добрую волю, если она путает рационально выстроенную игру. Чтобы можно было сделать все правильно и получить правильный результат, а не рассчитать бизнес-схему и быть ограбленным, потому что не повезло. Так вот, биржа очень хороший механизм в плане справедливости. Деньги там перетекают от глупых — к умным, от жадных — к умеренным, от трусов — к стойким, от нервных — к терпеливым. Бывает, конечно, всякое: и случайности, и даже какие-то аферы. Но в целом порок наказывается, добродетель вознаграждается, рациональные стратегии — торжествуют.

А вот, пожалуй, самый сложный пункт в апологии спекулянта. И главный.

Биржа производит знание. В том смысле, как пишут о знании экономист Фридрих Хайек и физик Дэвид Дойч.

Уже шла речь про инвесторов: «Помогать расти тому, что должно расти, и помогать уйти тому, что должно уйти». Спекулянты делают то же самое — ставки на будущее, — только работают быстрее. Если вы ставите не на то, вы проиграете. Но что значит «не на то»?

В долгосроке вы не можете выиграть, ставя на решения, плохие для экономики в целом.

Даже если все сойдут с ума и массово ошибутся, жизнь поправит. Максимум, что получится у партии сумасшедших, — раздуть пузырь. Кто-то выиграет на нем, но большая часть купивших пузырь потеряет. Равным образом потеряет и партия, зашортившая что-то важное и нужное. Так, в долгосроке масса шортистов акций всегда теряет, а не зарабатывает.

Ставка типа «все умрут, а я останусь» — обычно плохая ставка.

Прагматически плохая для игрока, речь не о морали. Также плоха ставка на «мир сойдет с ума». Покупка любого массового сумасшествия в среднем — плохая покупка. Экономика обладает даром залечивать раны, приходить в чувство и идти дальше. Периоды бывают разные, но в среднем побеждает развитие. Можете жить в своем ритме и ставить против него — вы не отмените эволюцию, даже если обоснуете, почему вы правы, а она нет. Даже если захотите сильно-сильно. Даже если ваше мнение разделит миллиард человек. Единственным утешением будет то, что вместе тонуть не так страшно.

Хотите выиграть — ставьте на оптимальность, как ее понимает стохастическая природа больших эволюционных процессов.

Тот же тезис предельно просто. Давайте спросим себя: что производят финансовые рынки, взятые как единый институт? В рыночной экономике они делают то же самое, что Госплан и его подразделение Госкомцен в социалистической. Решают, какие будут сейчас цены и куда пойдут потоки. Цена в глобальном смысле — это сигнал. Изменяясь, она отменяет одни действия и запускает другие. При разной цене в мире происходят разные вещи. Переставьте ее, и вы измените будущее. Причем даже будущее тех, кто никогда не слышал об этих ценах.

Каким бы ни был мир, в нем должен быть институт, выдающий ценники.

Не важно, каким способом. Социалистам кажется, что лучше всего собрать много умных людей, дать им много компьютеров, поставить задачу, заплатить, и они посчитают.

В XX веке практически доказано и теоретически обосновано, что биржа, взятая как черный ящик, на выходе дает лучший набор ценников, чем Госплан.

Сейчас, возможно, это бы назвали нейросетью. И каждый биржевик — своего рода сотрудник этого волшебного черного ящика, маленький чиновник большого капиталистического Госплана. Только более эффективный, чем его социалистический коллега.

И вот что удивительно. Менее эффективный сотрудник ходит на работу, если ему за это платить, а более эффективный сам доплачивает за это. Комиссии и налоги — это плата за проход на рабочее место. При этом никто не сомневается, что чиновник Госплана — нужный, приносящий обществу пользу индивид. Может быть, не все получается, но никто не ставит под сомнение саму функцию. Раз государство наняло тебя что-то планировать — значит, ты нужен. А его коллега, делающий ту же работу лучше и задаром, под подозрением: может быть, отменить этого паразита?

Но обычно ограничиваются повышением платы за вход на работу.